Превосходство Борна

Коулун.[1] Врезавшийся в океан густонаселенный окраинный участок Китая, связанный с севером лишь духом своим, глубоко пронизывающим самую атмосферу этого полуострова и проникающим в потаеннейшие уголки человеческих душ вопреки несуразным, произвольно проведенным политиками границам. Здесь встречаются суша и море, и человек сам распоряжается ими — по собственной воле и полностью пренебрегая такими ставшими тут абстрактными понятиями, как свобода, никому ничего не дающая, или запреты, обойти которые — сущий пустяк. Первейший объект заботы людской — вечно пустой желудок. Пустой и у женщин и у детей. Ну а то, что не связано непосредственно с борьбой за выживание, — бессмысленно, словно навоз на бесплодной земле.

Солнце садилось. Пелена сумерек все плотнее окутывала Коулун и остров Гонконг — по ту сторону гавани Виктория. Только что, при свете дня, жизнь повсюду била ключом. Теперь же все реже слышались выкрики уличных торговцев «айяс!», а деловые переговоры, ведшиеся чинно на престижных верхних этажах холодных, величественных небоскребов из стекла и стали, четко вырисовывавшихся на фоне простершегося над колонией неба, завершались кивками, поклонами и безмолвными улыбками, долженствующими выражать взаимную удовлетворенность. О приближении ночи свидетельствовали и пробивавшиеся на западе сквозь разрывы в облаках оранжевые лучи неугомонного светила, никак не желавшего отдавать этот край во власть тьмы.

Скоро мрак затянет все небо. Но не ширь поднебесную. Внизу, где и море и суша издавна служили ареной междоусобиц и борьбы за существование, яркие огни рукотворные отгонят прочь мглу. И начнется неумолчный ночной карнавал. С игрищами, от коих следовало бы отказаться еще на заре человечества. Но человека-то в подлинном смысле данного слова и не было в то время, так что кто совершил бы такое? И кого вообще волновал сей вопрос? Тем более что смерть в ту пору товаром пока не стала.

Небольшой катер с мощным, не по размерам суденышка двигателем промчался через пролив Ламма и, следуя параллельно береговой линии, направился к гавани. Для стороннего наблюдателя это был всего-навсего «сяо ван джю» — своего рода вещичка, доставшаяся старшему сыну в наследство от отца-рыбака, некогда человека бедного, которому подфартило внезапно: то ли фортуна улыбнулась ему взбалмошной ночью в игорном доме — «мах-джонге», то ли повезло ему в сделках с гашишем из Золотого треугольника или с контрабандными драгоценностями из Макао[2], — впрочем, кому какое до этого дело? На таком юрком катере этот сын мог заниматься как рыбной ловлей, так и коммерцией куда эффективней, чем на тихоходной парусной джонке или плоскодонном сампане с маломощным мотором. Китайские пограничники и морская охрана на территории Шэн-Же-Вана и в омывающих его берега водах не стреляли в подобных мелких правонарушителей: особой угрозы они не представляли, и к тому же кто знает, что за семейства промышляли на материке, вдали от Новой территории.[3] Могло оказаться, что кто-то из своих. Душистая травка с гор все еще многих кормила. И возможно, и на этот раз перепадет кое-что стражам порядка. Пусть же плывут себе эти люди сюда. А затем вновь уплывают, куда зовут их дела. Не все ли равно?

Сбавив ход, суденышко, чья передняя кабина была обтянута по бокам парусиной, заскользило между многочисленными джонками и сампанами, возвращавшимися к и без того уже переполненным местам стоянок в Абердине. Лодочники один за другим выкрикивали ругательства в адрес нахального судовладельца, его бесстыжего двигателя и поднятой катером не менее наглой кильватерной волны. Однако как только судно проходило мимо них, возгласы негодования до удивления быстро смолкали: нечто, таившееся под парусиновым пологом, гасило внезапную вспышку гнева.

Но вот катер вошел в гавань. Лежавшую перед ним водную гладь освещали огни: справа — острова Гонконг, слева — Коулуна.

Тремя минутами позже судовой двигатель перешел на самые малые обороты. Катер, обогнув неторопливо две пришвартованные у склада товаров тяжело груженные баржи, шмыгнул в свободное пространство в западном участке акватории Тим-Ша-Дуи и тут же оказался в кишащей людьми портовой зоне Коулуна, где доллар значил буквально все. Орда шумных торговцев, преследовавших на пристани ночных гуляк, сперва было не обратила никакого внимания на суденышко, приняв его за обычный, не представлявший для них особого интереса «диги», возвращавшийся с рыбной ловли.

Однако затем, как только что в случае с лодочниками у входа в гавань, по мере приближения катера к причалу, голоса лавочников стали постепенно стихать, а при виде доставленного суденышком человека, взбиравшегося на пирс по черной, в мазуте лестнице, люд торговый и вовсе умолк.