ПРЕДИСЛОВИЕ К СБОРНИКУ СТИХОВ ЭЗРЫ ПАУНДА (1928)

...Как-то, размышляя о верлибре, я заметил, что ни один свободный стих не может быть свободным для человека, задумавшего создать совершенное произведение. Сам термин, появившийся впервые пятьдесят лет назад, имел в свое время вполне определенное значение и указывал на французский александрийский стих; сегодня этот термин подразумевает слишком многое для того, чтобы вообще иметь какой-то смысл. Верлибры Жюля Лафорга, который, не будучи, вероятно, крупнейшим французским поэтом со времен Бодлера, являлся тем не менее крупнейшим новатором в области поэтической техники,— это свободный стих в том же смысле, что и поэзия Шекспира, Вебстера, Тернера: она также сокращает, раздвигает, искажает традиционный размер французского стиха, как и поздняя елизаветинская и якобинская поэзия сокращала, раздвигала и искажала традиционный белый стих. Сегодня этот термин относят к нескольким видам стиха, развившимся в англоязычной поэзии, независимо от Лафорга, Корбьера и Рембо, и практически не взаимодействовавших друг с другом. Точнее, существуют мой собственный тип стиха, стих Паунда и стих последователей Уитмена. Я вовсе не хочу сказать, что в дальнейшем не было взаимовлияний, но сейчас мы говорим об истоках.  Мой собственный стих, насколько я могу судить о нем, наиболее близок исходной форме верлибра. По крайней мере, та структура, которую я избрал в 1908—1909 годах, была найдена непосредственно в результате моего изучения творчества Лафорга и елизаветинской драмы. Тогда я не читал еще Уитмена, знакомство с поэзией которого произошло для меня гораздо позже; и я был вынужден впоследствии в известной степени делать над собой усилие, чтобы преодолеть возникавшее неприятие его поэтического языка.  Я убежден да это и не нуждается в доказательствах,— что и Паунд ничем не обязан Уитмену.

Ранние произведения Паунда, включенные в сборник, свидетельствуют о том, что первое и наиболее глубокое влияние на его творчество в тот сложный момент, когда его языковой инструментарий еще только формировался оказала поэзия Браунинга и Йейтса.

Почва, на которой произрастала его поэзия,— это девяностые годы, общая атмосфера тех лет и ее ярчайшие акценты Суинберн и Вильям Моррис.

Я склонен подозревать, что и тот, и другой оказали сильнейшее влияние на все, что Паунд написал до момента первой публикации его стихов; это влияние присутствует и в некоторых его более поздних работах главным образом как особый эмоциональный отзвук; возникает чувство, будто тени Доусона, Лайонеля Джонсона и Фионы витают над этими страницами. В плане поэтической техники эти влияния сыграли положительную роль, ибо в сочетании они подталкивали его к восприятию  стиха как речи.

В современной поэзии сложилась такая ситуация, когда несопоставимые произведения сравнивают между собой, забывая о действительно близких, и проводят различия там, где их просто нет. Нередко читатель полагает, что ему нравится форма, тогда как на самом деле привлекает содержание, и напротив, убежден, что ему нравится содержание по той причине, что его поразила форма.

Паунда всегда упрекали в прямо противоположных ошибках. Его то называют «модернистом», то обвиняют в анахронизме. Ни то, ни другое неверно.

Начать с того, что стиховая модель Паунда вызывает недоумение у тех кто возражает против его «модернизма» как поиска новых путей в искусстве потому, что сами не имеют достаточной поэтической подготовки и образованности,— чтобы понять внутреннее движение поэтического творчества.

Среди поэтов можно выделить тех, кто развивает технику письма, тех, кто имитирует чужую технику, и тех, кто создает новую технику. Когда я говорю «создает», я помещаю это слово в кавычки, ибо «создание» в чистом виде, из ничего, немыслимо. То есть для поэзии «развитие» и «поиск» принципиально различные понятия. Существуют два типа «поисковой» поэзии. Один имитирует развитие, другой имитирует некую идею оригинальности. Первый существует повсеместно, этакий отброс цивилизации. Второй противоречит жизни. Поэма абсолютно оригинальная абсолютно плоха; она «субъективна» в самом прямом смысле она не имеет никаких связей с тем миром, к которому обращается.

Одна из наиболее серьезных заявок Паунда на оригинальность это, по-моему, его переосмысление провансальской и средневековой итальянской поэзии. Он открыл в ней нечто константное для человеческой натуры. На мой взгляд, здесь он более современен, чем там, где апеллирует к сегодняшним реалиям. Его Бертран де Борн, несомненно, наделен большей жизненностью, чем его же м-р Хекатомб Стайрэкс («Мои современники»). Там, где он устремляется к временам давно ушедшим, он вычленяет глубинную сущность явлений; говоря о современности, он лишь скользит по поверхности. И, однако, это не означает, что он «устаревший» поэт. Для любого ученого Арнаут Даниэль или Гвидо Кавальканти деятели литературы, для Эзры Паунда –это живые люди.