Предисловие к автобиографии по просьбе друзей

Предисловие к автобиографии по просьбе друзей

Друзья просили меня рассказать о себе. Предмет этот, столь интересовавший меня раньше и заставлявший подолгу рассматривать собственные изображения на бромпортрете и униброме, произведенные фотоаппаратом "Фотокор", и полагать в тринадцать лет, что и тому времени, когда я стану умирать, будет произведено лекарство от смерти, а также завязывать в ванной старой наволочкой голову после мытья- чтобы волосы располагались в том, а не в ином порядке, и изучать свою улыбку (мой сосед по парте Стасин как-то мимоходом сказал: "Все в тебе хорошо, Визбор, но вот улыбка у тебя фиговая". Это замечание привело к тому, что я при встречах с девушками старался быть предельно мрачным), предмет этот, повторяю, с годами утратил для меня свою привлекательность. Более того, чем больше я наблюдаю за ним - а наблюдать приходится, никуда от него не денешься, тем больше мое "альтер эго" критикует, а порой и негодует по поводу внешнего вида, поступков и душевной слабости описываемого предмета. Однако, если друзья сочли необходимым попросить меня рассказать о себе, я это сделаю, так как весьма их уважаю.

Я родился 20 июня 1934 года в Москве, в родильном доме им. Крупской, что на Миусах. Моя двадцатилетняя к тому времени матушка Мария Шевченко была привезена в Москву из Краснодара молодым, вспыльчивым и ревнивым командиром, бывшим моряком, устремившимся в 1917 году из благообразной Литвы в Россию, Юзефом Визборасом. (В России непонятное для пролетариата "ас" было отброшено, и отец мой стал просто Визбором.) Отец получил назначение в Сталинабад, с ним отправилась туда и матушка. За два месяца до моего рождения отец получил пулю из "маузера" в спину, в миллиметре от позвоночника. Мы вернулись в Москву, и вот тут-то я как раз и родился.

Отец был неплохим художником - писал маслом картины в консервативном реалистическом стиле. Учил он рисовать и меня. До сих пор в нашем старом разваливающемся доме в Краснодаре висит на стене "ковер" - картина, написанная отцом, в которой и я подмалевывал хвост собаки и травку. Впрочем, это я знаю только по рассказам. Первое воспоминание солнце в комнате, портупея отца с наганом, лежащая на столе, крашеные доски чисто вымытого пола с солнечным пятном на них; отец в белой майке стоит спиной ко мне и что-то говорит матушке, стоящей в дверях. Кажется, это был выходной день (понятия "воскресенье" в те годы не существовало). Я помню, как арестовывали отца, помню и мамин крик. В 1958 году мой отец Визбор Иосиф Иванович был посмертно реабилитирован.

После многих мытарств мама (по образованию фельдшерица) отправилась вместе со мной Хабаровск на заработки. Я помню дальневосточные поезда, Байкал, лед и торосы на Амуре, розовые дымы над вокзалом, кинофильм "Лунный камень", арак, в котором мы жили, с дверью, обитой войлоком, с длинным полутемным коридором и общей кухней с бесконечными керосинками. Потом мы, кажется так и не разбогатев, вернулись в Москву. Мы жили в небольшом двухэтажном доме парке у академии имени Жуковского. Шла война. В башнях этого петровского замка были установлены скорострельные зенитные пушки, охранявшие Центральный аэродром: при каждом немецком налете ,а нас сыпались осколки. Потом мы переехали на Сретенку, в Панкратьевский переулок. Мама уже училась в медицинском институте, болела сыпным тифом и возвратным тифом, но осталась жива. Я ходил в школу сначала на улицу Мархлевского, затем в Уланский переулок. Учились мы в третью смену, занятия начинались в семь вечера.

На Сретенке в кинотеатре "Уран" шли фильмы "Багдадский вор" и "Джордж из Динки-джаза". Два известнейших налетчика "Портной" и "Зять" фланировали со своими бандами по улице, лениво посматривая на единственного на Сретенке постового старшину по прозвищу Трубка. Все были вооружены - кто гирькой на веревке, кто бритвой, кто ножом. Ухажер моей тетки, чудом вырвавшийся из блокадного Ленинграда, Юрик, штурман дальней авиации, привез мне с фронта эсэсовский тесак (отнят у меня в угольном подвале сретенским огольцом по кличке Кыля). В школе тоже были свои события: подкладывались пистоны под четыре ножки учительского стола, школьник Лева Уран из ассирийцев бросил из окна четвертого этажа парту на директора школы Малахова, но не попал.