Право первой ночи

— Прынцесса! — кричит мне из комнаты отец. — В магазин сгоняешь?

Что должна ответить примерная девочка? Конечно:

— Схожу, папочка.

Но я не была примерной девочкой. Я — шлюха, потаскуха, неряха, сволочь и даже «отброс общества». Наверное, отец вычитал это выражение в газете, и оно ему так понравилось, что время от времени он запускал его в меня, как грязную тряпку, которой мать протирала обеденный стол. Отец осыпал меня ругательствами и подковыривал при каждом удобном случае, а мать окатывала ледяным равнодушием. И неизвестно, что было хуже.

Мать работала в больнице медсестрой, а папан вечно торчал за своим компьютером. Тоже мне — второй Билл Гейтс. Как же, как же, держи карман шире! Все надеется изобрести нечто гениальное и продать свое изобретение за границу. С помощью одного друга — Славки Рыжего, или Вячеслава Курицына, бывшего однокашника, а ныне американского гражданина и сотрудника Фонда вездесущего Сороса. Папашка воображает, что Славке делать нечего, как носиться с его изобретением по всем коридорам фонда и пробивать его. Я так себе и представляю эту картину. Сидит сухощавый, поджарый Джордж Сорос в своем кабинете на последнем этаже высоченного небоскреба, сидит дядя тихо-тихо и подсчитывает свои барыши, как вдруг раздается шум, гам, врывается в кабинет толстый Славка Рыжий, размахивает листом бумаги и кричит: «Эврика! Гениальная идея гениального компьютерного гения — Сеульского Михаила Петровича! Надо срочно выписать его сюда, к нам, в Америку, и оформить на работу». На что ему Джордж Сорос отвечает: «Видали мы таких компьютерных гениев из России в гробу в белых тапочках. Выкини эту бумажку в мусорное ведро и больше на работу не являйся. Ты уволен». Но папашка иного мнения о своих «идейках», он упорно сидит за «пентиумом» и, скрипя зубами, что-то делает. У него нет своей комнаты-кабинета, и поэтому обитает он в гостиной — в углу за ширмой. Изредка выглянет оттуда и подаст голос, от которого у меня по коже бегут мурашки. Такой он скрипучий и противный. Как нож по стеклу.

Отца поддержала мать:

— Сходи в магазин!

— Ты что, не слышишь, — раздается из-за ширмы, — родители просят. Совсем разбаловалась.

— Между прочим, я в этом доме не одна, — огрызаюсь я. — У меня, кажется, еще сестра есть.

— Сестре некогда, — в один голос восклицают маман с папашкой.

— В самом деле? — не унимаюсь я. — Она что у нас, вкалывает по три смены?

— Я действительно занята. — Голосок моей сестренки Ники окончательно добивает меня.

— А я что вам? Ослица двужильная?

Но по молчанию я могу сделать вывод, что мою шутку никто не оценил. Ее просто никто не заметил. Я глотаю злые слезы, беру пакет, деньги на буфете и выскакиваю в коридор.

— Подожди, — кричит мне мать. — Ты хоть знаешь, что покупать?

— Догадываюсь.

Она закатывает глаза и перечисляет монотонным голосом:

— Хлеб — раз, молоко — два.

— Папашке пиво — три, — подхватываю я.

— … Пиво — три, — бесстрастно повторяет маман.

Я украдкой смотрю на нее и думаю: неужели я буду через несколько лет точно такой же — расплывшейся, обрюзгшей? Буду ворчать на весь мир и ходить с вечно недовольным выражением лица. Впрочем, мать не всегда была такой. На старых фотографиях это — девушка с хорошей фигурой, длинными вьющимися волосами и большими серыми глазами. Она часто рассказывала о том, что отец обожал ее в то время, носил на руках и бешено ревновал к каждому фонарному столбу. И куда что делось, вздыхала она. Что делось, подтруниваю я, — обожание или папашка? Она смотрит на меня, не сразу вникая в смысл сказанного. Наконец она тихо шепчет: «Молодость… Куда ушла молодость?» Ясненько, бодро подхватываю я, пропала молодость. Молодость, ау!

Но моя мать шуток не понимает. Она бросает на меня угрюмый взгляд и молчит. Понятное дело, жизнь с моим папахеном доконает кого угодно. Тот еще фрукт. Сидит за ширмой и строит из себя гения-одиночку. По-моему, у него уже давно крыша съехала и не мешало бы заглянуть на прием к психиатру в районную поликлинику. Но свои выводы я держу при себе. В гневе папашка непредсказуем: может и запульнуть чем-нибудь тяжелым. В последний раз в меня полетел талмуд по компьютерным играм. Я с трудом увильнула от него. По плавной траектории книга влетела в стенку, при этом изрядно пострадав: перегнулись страницы. Я уже привыкла, что в нашей семье роли четко разделены. Я — нелюбимая Золушка. Ника — королева. Я почти смирилась с этим, и, хотя иногда обида захлестывал меня, я старалась быстро отходить. Как говорит моя подруга Верунчик: если на все реагировать — превратишься в оголенный провод.

В магазине я быстро купила все, что надо, и решила себя побаловать банкой пепси. Которую и распила прямо на улице. Дома оно у меня застряло бы в глотке. Мамаша считает каждую копейку. Конечно, банка пепси — сущая мелочь, но повод для придирок.

Возвратившись домой, я прохожу в нашу с Никой комнату и плюхаюсь на диван.