Поющие пески

Был март, шесть часов утра, еще темно. Длинный поезд двигался среди рассеянного света вокзала, легко постукивая на стыках рельсов. Он миновал огни сортировочной станции, снова погрузился в темноту между изумрудами и рубинами семафоров и двинулся дальше, к пустому серому пространству перрона под арками.

Лондонский экспресс приближался к цели путешествия.

От вокзала Истон и от вчерашнего вечера его отделяло пятьсот миль погруженного в темноту пути. Пятьсот миль полей и спящих при свете луны деревушек, черных городов и негаснущих металлургических печей, дождя, тумана и инея, метели и ливня, тоннелей и виадуков. Теперь в понуром свете мартовского утра вокруг выросли горы, а он спокойно и равнодушно выезжал на отдых после долгого пути. И только один человек в этом битком набитом поезде не вздохнул с облегчением в этот момент.

А среди тех, кто вздохнул, было по крайней мере двое, которые сделали это с огромнейшим облегчением. Один из них был пассажиром, второй — работником железной дороги. Пассажиром был Алан Грант, железнодорожником — Мурдо Галахер.

Мурдо Галахер — проводник спальных вагонов и наиболее ненавидимое существо между Турсо и Торки. Двадцать лет он был грозой пассажиров, с которых постоянно взымал дань. Точнее — денежную дань, потому что словесная дань была добровольной. Пассажирам первого класса он был широко известен как Джогурт. (О Господи! Опять Джогурт! — вздыхал каждый, завидев на задымленном вокзале его кислую физиономию.) Пассажиры третьего класса называли его по-разному, но откровенно и метко. Как его именовали коллеги, лучше не повторять. Только три пассажира за весь период его карьеры оказались сильнее его: ковбой из Техаса, ротмистр шотландской гвардии Ее Королевского Величества и неизвестная дама из предместья Лондона, которая пригрозила, что разобьет его лысую голову бутылкой из-под лимонада. Ничто не производило впечатления на Галахера — ни должность, ни заслуги; первое пробуждало в нем ненависть, второе зависть, однако он страшно боялся физической боли.

В течение двадцати лет Мурдо Галахер ограничивался в своей работе абсолютным минимумом. Она утомила его еще в первую неделю, но поскольку он понял, что это золотая жила, то остался, чтобы выработать ее до конца. Если он и подал кому-то завтрак, то чай был слабым, печенье размокшим, сахар грязным, поднос забрызганным и не хватало ложечки. Однако когда он возвращался за подносом, то все приготовленные жалобы замирали на устах пассажиров. Случалось иногда, что какой-нибудь адмирал или кто-то еще в этом роде осмеливался заметить, что чай был чертовски плох, остальные же платили с улыбкой. Платили все — покорные, запуганные и забитые — в течение двадцати лет, а Мурдо собирал урожай. Теперь он был владельцем виллы в Дунооне, целой сети рыбокоптилен в Глазго и кругленькой суммы на банковском счету. Он уже давно мог уйти на покой, но не вынес бы мысли о потерянной полной пенсии. Поэтому он и дальше терпел скуку, компенсируя ее тем, что не торопился подавать утром завтрак, пока пассажир сам не напоминал ему, а иногда, когда был очень заспан, вообще забывал о заказе. Он всегда ждал конца пути с чувством заключенного, срок которого подходит к концу.

Алан Грант, который разглядывал через тусклое окно мигающие вокзальные огни и вслушивался в тихое стучание колес, был доволен, что конец путешествия означал конец ночных мучений. Грант боролся с собой всю ночь, чтобы не открыть дверь в коридор. Он лежал не в силах сомкнуть глаз и потел в своей роскошной постели. Потел не из-за того, что было жарко — вентиляция работала отлично, а потому что — что за стыд, унижение, мука! — купе было Тесным Замкнутым Пространством. С нормальной точки зрения это была обычная, аккуратная маленькая комнатка с кроватью, умывальником, зеркалом, полками для багажа, полочками, которые выдвигались и задвигались, маленьким ящичком для ценностей пассажира и крючком для ручных часов. Но для человека посвященного, измученного и преследуемого это было Тесное Замкнутое Пространство.

Переутомление, как сказал врач.

— Надо на какое-то время отключиться и выехать на зеленую травку, — сказал доктор с Вимпол-стрит, элегантно закладывая ногу на ногу и любуясь своей прекрасной позой.

Но Грант был не в состоянии представить себя «отключенным», определение же «зеленая травка» считал отвратительным и унизительным. Зеленая травка. Откорм на убой. Бездушное удовлетворение животного аппетита. Зеленая травка, тоже мне! Даже произнесение вслух этих слов было кошмаром.

— У вас есть какое-нибудь хобби? — спросил доктор, перенося полный восхищения взгляд на свои ботинки.

— Нет, — коротко ответил Грант.

— А что вы делаете в отпуске?

— Ловлю рыбу.

— Ловите рыбу? — произнес психолог, вырванный из своей самовлюбленной задумчивости. — И вы считаете, что это не хобби?

— Конечно, нет.

— Так что же это, по-вашему?

— Что-то среднее между спортом и религией.