Поехали

Умные люди говорят (и надо вам знать, что говорят небезосновательно), что мы повысим продуктивность нашего труда только с помощью научной организации этого труда…

С помощью НОТ!

Ибо, само собой разумеется, работать теперь для своего государства не то, что когда-то работать на хозяина…

Теперь (когда мы работаем на себя!) для того, чтобы человек пришел на работу в десять часов, и заведены и НОТ, и Лига времени, и в каждом учреждении на каждой стене начальник этого учреждения истерически умоляет:

— Товарищи! Да товарищи! Да побойтесь вы НОТа!

И товарищи приходят ровно в одиннадцать часов и работу начинают в двенадцать!

Раньше, когда работа начиналась в десять, служащий, запыхавшись, прибегал полдесятого и спрашивал на лестнице у швейцара:

— Не опоздал, Стратон Калистратович?

Почему это так, понятно…

Теперь у нас служащий — общественно сознательный человек, который своей энергичной работой изо всех сил старается положить и свой кирпич на строительство светлого будущего.

А раньше служащий смотрел на работу у хозяина так: лишь бы день до вечера!

И приходил с утра и сидел до вечера…

И до того он был безразличен к работе на хозяина, что никогда не вспоминал о нагрузке, о процентах, о сверхурочных…

Недаром сказано: несознательность!

Революция раскрепостила, освободила, просветила, ну и:

— Я сегодня на пять минут больше печатала! Я не лошадь! Я не могу! Давайте сверхурочные!

И доработались мы до того, что уже летит крик по всему Союзу:

— Повысить продуктивность труда!

Обижаться нам на этот крик, товарищи, не следует. Это значит: еще повысить!

То есть продуктивность труда у нас очень высокая, но ее надо еще повысить.

Зачем?

По-моему, каприз!

Раз требуют — надо повысить.

Как?

Увеличить конторский труд с шести часов до восьми?

Ерунда!

И шесть часов не знаем, куда девать, что же будем делать еще с двумя часами?

Это практически.

А теория, так она на основании научных исследований говорит, что правильно использованные шесть часов продуктивнее восьми…

Да это и понятно: человек за восемь часов утомляется так, что его энергия за последние часы очень падает. И продуктивности никакой…

И вы сами это замечали даже при шестичасовом рабочем дне…

После двух часов дня вы уже нервничаете… Вы бегаете, вас часто нет за столом…

Начальство спрашивает:

— Зоя Петровна, где вы, что вас не видно?

А вы нервно:

— Что, мне уже и "туда" нельзя пойти?

— Что-то очень часто!

— Ну, я не виновата, что я хоть и регистраторша, но у меня своя физиология! Если у Клавдии Ивановны брат — член правления, так ей можно по часу сидеть, а я так и полчаса не могу! Я, Николай Иванович, не утка!

…Нет, восемь часов — это много!

Да и за очередь будем драться!

Организуем свои шесть часов! Только правильно организуем!

Надо эти шесть часов так распределить, чтобы работа ручейком лилась.

Приходите вы ровно в десять!

Первые полчаса вы снимаете шляпку перед зеркалом, поправляете виски, пудрите нос, приглаживаете юбку, затыкаете блузку, подтягиваете немножко лифчик, чтобы кончик мережки не выглядывал из выреза, и идете "туда" готовиться к продуктивному труду!

Через час вы уже за столом…

Кладете руки на стол, глядите на ногти, вынимаете ножнички и подстригаете немножко их (ногти) со всех сторон. Потом натираете, чтобы блестели…

Развертываете затем книжки и идете к Наталочке в другую комнату поболтать, что вчера было в кино или где-нибудь!

Еще час!

Потом приходит начальство. Если оно женатое и строгое и требует работы, вы сидите за столом и кусаете губы…

Если оно неженатое, вы… Не знаю, я не девушка.

Знаю только, что часа два, а то и три пролетит, как счастье!

Побольше только инициативы и самодеятельности…

А еще лучше, если оно и женатое и не строгое…

Работа тогда будет продуктивная…

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Только таким, думаю, способом можно повысить продуктивность труда!

А ежели возьмутся за учет труда, за разный контроль и т. п. — придется бросать службу…

И, придя домой, сказать:

— Кто же у этих большевиков будет работать? Это звери!.. Вот раньше было!

1924

Перевод Е. Весенина.

Ехал я как-то по железной дороге. На одной из станций вынул я из чемоданчика стакан, выскочил, принес в вагон воды и поставил в купе на столик.

Пожилой мужчина, сидевший рядом со мной, попросил дать ему напиться.

— Берите, пожалуйста.

Мужчина выпил воду, поблагодарил и, показывая мне стакан, произнес:

— Посмотрите на этот стакан.

— А что такое? — спросил я.

— Посмотрите, как он сделан. Края-то какие-то неровные, корявые, боишься просто в рот взять, чтобы не поцарапаться.

— Да, — ответил я. — Или не умеют, или не хотят, а делают плохо. Можно было бы уже и лучшую посуду выпускать.

Разговорились мы.