Повести и рассказы

Вы сейчас открыли новый — юбилейный! — сборник повестей и рассказов Анатолия Алексина. Помнится, на Третьем съезде писателей России Агния Барто сказала, что «значительным явлением в жанре психологической прозы стали повести Анатолия Алексина „А тем временем где-то…“, „Мой брат играет на кларнете“ и „Поздний ребенок“… Произведения эти как бы изнутри озарены светом истинной человечности».

К повестям, которые назвала Агния Барто, я бы прибавил и другие произведения, опубликованные здесь, в этом сборнике. И обо всех сказал бы: озарены светом добра, высокого гуманизма. Мечты, радости, удачи и горести, все поступки героев-подростков известны автору так хорошо, что кажется, будто он сам вчера или позавчера перешагнул рубеж юного возраста.

Впрочем, оценки эти не являются каким-то открытием: лауреат премии Ленинского комсомола Анатолий Алексин давно уже известен читателям как один из самых талантливых мастеров прозы, обращенной к детству и юности и рассказывающей о детстве и юности. И главное, пожалуй, то, что писателю удалось создать, а вернее, удалось перенести в свои книги прямо из жизни образ юного гражданина, юного борца за человеческое счастье — такого, которого могло воспитать только наше советское общество (вспомним его повести «А тем временем где-то…», «Действующие лица и исполнители», «Коля пишет Оле, Оля пишет Коле», «Про нашу семью», «Поздний ребенок», пьесы «Обратный адрес», «Звоните и приезжайте!»).

Я не оговорился, назвав сборник юбилейным: он выпускается в связи с 50-летием его автора. И можно сегодня поздравить писателя с тем, что у него есть чуткие, искренне любящие читатели, а юных читателей — с тем, что у них есть верный, добрый и понимающий друг: писатель Анатолий Алексин.

Вадим Кожевников

У нас с отцом одинаковые имена: он Сергей и я Сергей. Если бы не это, не произошло бы, наверно, все, о чем я хочу рассказать. И я не спешил бы сейчас на аэродром, чтобы сдать билет на рейсовый самолет. И не отказался бы от путешествия, о котором мечтал всю зиму…

Началось это три с половиной года назад, когда я еще был мальчишкой и учился в шестом классе.

«Своим поведением ты опрокидываешь все законы наследственности, — часто говорил мне учитель зоологии, наш классный руководитель. — Просто невозможно себе представить, что ты сын своих родителей!» Кроме того, поступки учеников он ставил в прямую зависимость от семейных условий, в которых мы жили и произрастали. Одни были из неблагополучных семей, другие — из благополучных. Но только я один был из семьи образцовой! Зоолог так и говорил: «Ты — мальчик из образцовой семьи! Как же ты можешь подсказывать на уроке?»

Может быть, это зоология приучила его все время помнить о том, кто к какому семейству принадлежит?

Подсказывал я своему другу Антону. Ребята звали его Антоном-Батоном за то, что он был полным, сдобным, розовощеким. Когда он смущался, розовела вся его крупная шарообразная голова и даже казалось, что корни белесых волос подсвечивались откуда-то изнутри розовым цветом.

Антон был чудовищно аккуратен и добросовестен, но, выходя отвечать, погибал от смущения. К тому же он заикался. Ребята мечтали, чтобы Антона почаще вызывали к доске: на него уходило минимум пол-урока. Я ёрзал, шевелил губами, делал условные знаки, стараясь напомнить своему другу то, что он знал гораздо лучше меня. Это раздражало учителей, и они в конце концов усадили нас обоих на «аварийную» парту, которая была первой в среднем ряду — перед самым учительским столом.

На эту парту сажали только тех учеников, которые, по словам зоолога, «будоражили коллектив».

Наш классный руководитель не ломал себе голову над причиной Антоновых неудач. Тут все ему было ясно: Антон был выходцем из неблагополучной семьи — его родители развелись очень давно и он ни разу в жизни не видел своего отца. Наш зоолог был твердо убежден в том, что, если бы родители Антона не развелись, мой школьный друг не смущался бы понапрасну, не маялся бы у доски и, может быть, даже не заикался.

Со мной было гораздо сложнее: я нарушал законы наследственности. Мои родители посещали все родительские собрания, а я писал с орфографическими ошибками. Они всегда вовремя расписывались в дневнике, а я сбегал с последних уроков.

Они вели в школе спортивный кружок, а я подсказывал своему другу Антону.

Всех остальных отцов и матерей у нас в школе почти никогда не называли по имени-отчеству, а говорили так: «родители Барабанова», «родители Сидоровой»… Мои же отец и мать оценивались как бы сами по себе, вне зависимости от моих поступков и дел, которые могли порою бросить тень на их репутацию общественников, старших товарищей и, как говорил наш зоолог, «истинных друзей школьного коллектива».