Последний сеанс

Когда отпраздновали открытие канала Москва — Волга, досрочно освободили многих зеков, из тех, кто дожил и чей ударный труд свидетельствовал о переосмыслении своего преступного прошлого.

Часть из них поселилась неподалеку от канала, за северо-восточной окраиной столицы. Их направили на работу на чахнувший вагоноремонтный заводик, где остро не хватало рабочих рук.

Поначалу новоприбывшие стали строить себе жилье — те же привычные бараки, только с фанерными перегородками, печками-буржуйками, с веревкой через весь коридор, на которой сушились портянки, а дальше и пеленки, и с черной тарелкой радио у входа, орущей с утра до ночи.

Живи — не хочу! Войдя в раж, новообращенные строители светлого завтра воздвигли в центре поселка водокачку, выше Кремля и видную в ясную погоду, баню с мужским и женским отделением.

Одновременно свободное пространство между бараками стало заполняться разномастными сколоченными на скорую руку сарайчиками. Так что когда там резали свинью, ее визг разносился на весь поселок и отовсюду сбегались пацаны в надежде, что достанется опаленное ухо. (С сараями было повели серьезную борьбу, вплоть до ночных поджогов, но вскоре махнули рукой — стихия! Против нее не попрешь…)

И вот выяснилось: сгоряча построили даже лишний барак — сказалась привычка перевыполнять все, что заставят, стимулированная сокращением сроков. Проблему, столь необычную для нового общественного строя, как избыток жилья, решали все разом, в обстановке единодушия и высокого морального подъема.

Решили барак переделать в клуб. За одну ночь сломали перегородки, поставили двадцать рядов лавок, а сзади соорудили нечто вроде директорской ложи. Так что назавтра уже продавали билеты на рекомендованную директивными инстанциями новую кинокомедию «Волга-Волга» как наиболее отвечающую времени и месту событий.

Первыми под одобрительные аплодисменты расступившейся публики в новый клуб вошли директор завода Складовский под руку с молодой женой Надей, освобожденной с такой же, как и у всех, формулировкой, хотя злые языки утверждали, будто трудилась она совсем на другом поприще, а на земляных, бетонных и прочих общих работах замечена не была.

Следом за директором, известным среди рабочих по кличке пся крев, хотя голоса он никогда не повышал и ругался исключительно культурно, вошли парторг и главный инженер с супругами, но уже без сопровождающих аплодисментов.

— Прямо Большой театр! — во всеуслышанье фыркнула молодая директорша, проход между наспех ошкуренными бревнами, подпиравшими наподобие колонн навес над входом. После просмотра фильма все пришли к единогласному решению, что Надя лучше известной артистки Любови Орловой — она была на двадцать лет моложе и на столько же сантиметров выше своего ответственного супруга, который тем не менее на ее фоне не терялся и слыл интересным мужчиной.

Это благодаря ей была возведена в рекордно короткие сроки каменная баня с парилкой и буфетом. Помимо шоколада Надя обожала попариться, а после обдать себя ледяной водой.

Когда, обычно в конце шестидневки, она шла с веником и тазом, за ней шли в отдалении парни и пацаны со всего поселка, не смея, по обыкновению, свистнуть или окликнуть.

Надя приходила всегда только к закрытию, после восьми вечера. Для нее держали пар, работал буфет, а директор бани не смел отлучаться. Об этом в поселке знали все, кроме мужа. В этот день посещаемость в школе рабочей молодежи, выстроенной, как нарочно, напротив бани, становилась стопроцентной, но срывался последний киносеанс в клубе, поскольку зрители всю неделю предвкушали более интересное зрелище…

И оно начиналось где-то около девяти вечера. В школе взрослые ученики и их учителя-сверстники перебегали, толкаясь, от окна к окну, пока Надя не спеша раздевалась в предбаннике и распускала волосы, а затем не торопясь следовала в помывочную, где ополаскивалась, прежде чем исчезнуть во мгле парной.

Никто не расходился. Несмотря на холод, обильные осадки и позднее время. Все знали, что главное ждет впереди.

Окна в школе запотевали от дыхания навалившихся друг на друга зрителей, деревья возле бани трещали под тяжестью десятков тел, но не было, казалось, силы, способной сдвинуть с места.

И вот она возрождалась из пара и мыльной пены, ее розовое тело блестело под струями душа, и она проделывала те же банные операции, только в обратном порядке, возвращаясь в раздевалку, и все снова перебегали от окна к окну.

В конце Надя подходила к темному окну и смотрелась в него, как в зеркало, хотя настоящее зеркало висело рядом в простенке, и, туманно улыбаясь, оглаживала пышное, сплошь покрытое татуировками тело.

Как бы не зная, что сейчас на нее смотрят, поскольку сама она никого не видела… Это условное незнание, подобно открытому платью, позволяло не нарушать приличия и в то же время демонстрировать себя всем желающим. Собравшиеся это понимали и принимали как правила игры и потому старались ничем не выдавать своего присутствия.