Это есть наш последний и решительный бой!

— Ну примерно так, — знаменитый графоман Верещагин удовлетворённо откинулся на стуле и победным ударом по кнопке поставил точку в очередном своём опусе "Жизнь зазря или Мы сами с усами". Следующим толчком пальца он разослал опус по двум сотня радостно подхвативших его сайтов самого жуткого пошиба — расистских, ксенофобских, русопятских и посконно-бородатых. Общественность Интернета радостно (и не очень) взвыла. — Отохнуть надоть, — глубокомысленно сказал графоман и, поднявшись из-за стола, снял со стены казачью нагайку, злорадно покрутил ею в воздухе. — Гришка!!!

Вбежавший малец в чёрной форме, с "сайгой" за плечами, вскинул руку в арийском приветствии:

— Чего изволите?

— Отопри этого… которого вчера поймали, — Верещагин хотел погладить бороду, но наткнулся на воротник камуфляжа и сплюнул. Бороду он брил, ибо терпеть не мог. Боролся с собой, но не получалось — бородатость вызывала у знаменитого русофила отвращение. От такого психологического несоответствия владевшие им комплексы обострялись и требовали крови. — Которого вчерась споймали.

— Так это… — малец почесал затылок, сдвинув на лоб кубанку с эмблемой Мёртвой Головы. — Вчерась троих изловили. Двое педофилов, один банкир-беженец из Руанды…

На лице писателя отразилась задумчивость. Он походил по комнате, скрипя смазными сапогами в гармошку и почёсываясь. Педофилов он любил. Банкиров тоже. Наконец он решительно отложил нагайку и вынул из стенного шкафа винтовку "мосина" с прикладом и ложем, отделанными костью ваххабитского лидера Лангуста ибн Краба, чья голова уже полгода украшала забор хутора Верещагино на радость его обитателям.

— Пущай всех на лужайку, — приказал Верещагин. — Разом два святых дела повершим.

Он сотворил Молот на портрет Сталина и тяжёлой походкой вышел наружу. Уже из сеней раздался его зычный голос:

— Мишка!!! Проверь в Нэте, чего-сь то мой крестник Петька Пэн на своём Острове молчит, давненько он у меня ничего новенького не просил! Обсмотрись, значитца, в Паутине и выясни — чего замолк отрок деятельный, не нужна ли помощь скорая…

…Вскоре в кабинет, где обосновался за компом ещё один пацан (такой же типично русский, как и первый) донеслись выстрелы и жалобные крики жертв и плотоядное уханье графомана: "А вот так-то… а вот с божьей помощью… а куда пополз, крррровь нечистая?! Лёшка, мозгу с забора подотри, значитца, вид портить…"

Верещагин любовно дыхнул на лоб свеженького черепа, ещё час назад принадлежавшего мэру города Кривокорытного (8 изнасилований несовершеннолетних девочек, покушение на честь бультерьера жены, взятки должностным лицам, работа на ЦРУ и разведку Замбии) и стал аккуратно приколачивать черепушку над входом длинным тонким гвоздём, на котором было гравировано: "Аз есмь червь!" Поэтому кашель Мишки оторвал его от занятия совершенно неожиданно, и писатель уронил молоток себе на ногу.

— Мешаешь, отроче, — крякнул он, беря Мишку за ухо, а молоток зафутболивая наружу (с печальным звоном посыпались стёкла в теплицах, где рабы-таджики выращивали мандарины сорта "Наше величие", раздалось прощальное: "В-вай, аллааа…" кого-то из попавших под раздачу).

— Дело есть, — стоически приподнимаясь на цыпочки, ответил тот. — Поклонник ваш Петька с какой-то девкой развлекается… Остров ходуном ходит…

— М? — Верещагин выпустил ухо Мишки. Задумчиво почесал нос, развёл руками: — Ну что, дело божье, а ранние браки для нашей расы полезны в силу…

— Не в том смысле, — густо покраснел Мишка. — А в этом.

— Ах, в этом? — на лице писателя-графомана отразилась усиленная работа мысли. Он покивал понимающе и спросил: — В каком?

Мишка стал свекольного цвета. Все подавленные желания отразились на его лице.

— Ну это… — пробормотал он, ковыряя носком форменного сапога выложенный изразцами с изображениями президентов Большой Восьмёрки пол. — Ну это… вы сами посмотрите… там клип пришёл… в благодарность от поколнника… от него, в смысле… Может это… — он Мишка вздохнул. — Ну это — меня в командировку отправите, а я там порядок наведу?

— Сгинь, — величественным жестом Верещагин отослал порученца и подсел к компьютеру…