Последний год Андрея Панина (СИ)

Михаил Белозёров

asanri@yandex.ru

Последний год Андрея Панина

Роман

Андрею Панину вослед...

Попытки дать объяснение феноменальному миру, безотносительно к состоянию умов людей, его создавших, заканчиваются катастрофой.

Эдуард Карпентер

Эволюция духа

- Я верный, как собака! - обычно говорил Панин, улыбаясь одними глазами, что служило прелюдией к ужасно красивому словцу.

И люди, который плохо знали его, думали, что он, как всегда, эпатирует, а он говорил правду. И Базлов, друг его, тоже говорил правду, уверяя, что никогда не предаст его.

- А она не понимает...

- Кто?! - ахнул Базлов, смешно выпучив глаза.

Как я проморгал? У него были кое-какие обязательства перед его женой, и он разрывался между ею и Паниным.

- Неважно, - уклонился Панин, играя голосом так, как только умел играть один он: от монотонной скороговорки унылого оттенка, до иронии или сарказма, заканчивающихся коротким, фирменным смешком.

С одной стороны, за один такой смешок режиссеры и продюсеры носились с ним, как с писаной торбой, а с другой - за бесподобную дикцию с позором изгоняли не только из одной школы-студии МХАТ; однако, только не Панина. Ему всё сходило с рук. Казалось, он говорил этим: "Я сделаю не так, как у вас принято, и баста!", и потому оставался великим, непонятным, многообещающим провинциалом с харизматичным взглядом татарских глаз.

- Понимаешь, какая штука... - сказал Панин, надевая парик и не замечая опасности, - я сделал ужасное открытие!

На этот раз голос вещал задумчиво и проникновенно, но отнюдь не сентиментально.

- Надеюсь, не роковое? - шутливо уточнил Базлов и ему стало жутко любопытно, потому что откровения у Панина были редки, как дождик в Сахаре.

- Не-е-е-т... - уронил голос Панин, - что ты! Я... я... я разучился любить! - решился он, покосившись на Базлова, мол, ты меня, как мужик мужика, понимаешь? - Меня просто перестала интересовать женская душа. - И невольно с холодной жалостью подумал о Герте Воронцовой в том смысле, что она-то испила чашу терпения до дна, а больше никого не имел ввиду, даже Бельчонка, хотя, казалось, её надо было жалеть в первую очередь.

Базлов был огромным, как скала, с длинными по грудь усами, которые он любил наматывать на палец в минуты душевного волнения. Эти усы приносили ему одни неприятности, но он упорно не сбривал их. Левый ус был реже правого.

- Вот как?.. - Базлов невольно подался вперёд так, что стул под ним жалобно скрипнул, и ткнулся ёжиком в зеркало, оставив на нём жирные пятна, как многоточия.

Здесь и лежал его интерес, только он не хотел в этом признаваться, понимая, что всему есть предел, особенно в мужской дружбе.

- Я вдруг понял, что женщины - не главное! - произнёс Панин всецело трезвым голосом, хотя уже принял на грудь сто пятьдесят граммов "бакарди".

- А что главное? - вызывающе удивился Базлов, который любил женщин, как мороженое.

- Главное - работа, ну, и слава! - значительно молвил Панин с тем редким акцентированием, которое верно указывало на правду. - Радость жизни упирается только в тщеславие!

Как он завидовал тем, кто разобрался с этой жизнью раз и навсегда и больше не задавали себе лишних вопросов. А у него до сих пор не получалось.

- Погоди... погоди... - застонал Базлов и полез в карман за блокнотом, стараясь утаить ту долю лицемерия, которая присутствовала в их общениях.

Казалось, он мечется: "Чего я ещё не понял в твоём безумии, расскажи?!" Чудовищная жажда познания терзала его душу. Только познания его были непостижимыми, как несварение мыслей, потому что нельзя познать то, что быстротечно и ускользает каждое следующее мгновение, как вода сквозь пальцы. Причём он понимал, что стать абсолютно знаменитым невозможно, но приписывал это свойство Панину, который говорил: "У меня два конька: харизма и кривлянье. Ну а как ещё выделиться? Маленький, невзрачный, не мачо и не урод. Что-то среднее. Вот и приходится изгаляться".

- Ты что, записываешь за мной?.. - удивился Панин, словно угадывая, какой влияние оказывает на друга.

- Ну да, - бесхитростно сознался Базлов и принялся листать. - Помнишь, ты говорил, что женщины, как водка, ты её ненавидишь, а пить надо?

- Положим, немного не так, но похоже, - Панин оценил в зеркале искренность друга и снисходительно помолчал. На его лице промелькнул вопрос, но не тот, который он задал. - А потом продашь за миллиард? - с фирменным смешком уточнил он.