Последний Бес. Жизнь и творчество Исаака Башевиса-Зингера

Когда осенью 1978 года Шведская Академия приняла решение о присуждении Нобелевской премии по литературе писателю Исааку Башевису-Зингеру, в еврейском мире разразился грандиозный скандал.

Всем было понятно, что на этот раз премия дана не просто конкретному писателю. Она символизировала признание миром непреходящей ценности культурной цивилизации, созданной в течение нескольких столетий евреями Европы и практически уничтоженной немецким нацизмом.

Но именно поэтому многие писатели, критики и литературоведы и выражали свое возмущение решением Нобелевского комитета. Бащевис-Зингер, по их мнению, никак не мог считаться символом идишской литературы ХХ века.

Не мог и потому, что он счастливо избежал и концлагеря, и участия в войне, то есть, в отличие от многих других еврейских поэтов и прозаиков, не разделил судьбы нации.

Не мог по той причине, что его творчество не вписывалось ни в одно из магистральных направлений идишской литературы. Напротив — оно явно находилось на ее обочине, в отличие, скажем, от гениальной поэзии Якова Глатштейна[1] или великолепной прозы Хаима Градэ[2].

Не мог потому, что, как казалось многим, все его произведения самим фактом своего существования опровергали расхожее представление о том, что такое подлинная еврейская литература и — шире — еврейская культура.

Любопытно, что с этим мнением — о незаслуженности присуждения Нобелевской премии — был отчасти согласен и… сам Исаак Башевис-Зингер.

В беседе с сыном Зингер с присущим ему сарказмом заметил, что факт получения им Нобелевской премии подтвердил его давние предположения, что шведы, как и большинство северных народов, являются… патологическими антисемитами.

— С чего ты это взял? — искренне удивился Замир.

— А почему, по-твоему, они дали Нобелевскую премию именно мне?! — ответил Зингер. — Что они вообще могли понять в моих книгах?! Им просто понравилось, что в них действуют еврейские воры, проститутки и жулики, то есть евреи в них предстают такими же, как и все другие народы, и даже хуже. Такие евреи им нравятся куда больше, чем те, какие мы есть на самом деле, так как соответствуют их представлениям о евреях. Все остальное понять им просто не дано!

И все же да будет позволено автору этих строк высказать мнение, что Нобелевский комитет не ошибся.

Он действительно присудил премию одному из самых великих еврейских писателей ХХ века, всю мощь и все значение творчества которого еще предстоит оценить и человечеству, и — прежде всего — соплеменникам мастера.

Ибо для миллионов поклонников, читающих его произведения на самых разных языках, восторгающихся его «метафизическим реализмом», «модернистским мистицизмом» и прочими придуманными литературоведами «измами», истинный, глубинный смысл произведений художника остается сокрытым.

Не исключено, что именно в этом и кроется загадка его всемирной славы: подсознательно читатель чувствует, что автор вложил в эти книги нечто такое, чего он понять просто не в состоянии. И вот эта-то неразгаданность вновь и вновь влечет его к Башевису-Зингеру, подобно тому, как запертая дверь влечет к себе ребенка, и тот снова и снова приникает к замочной скважине, силясь рассмотреть, что же скрывается за этой дверью.

Но проблема как раз и заключается в том, что читатель, действительно способный понять и оценить творчество Исаака Башевиса-Зингера, отшатывается от его книг с большим ужасом и отвращением, чем от куска свинины[3].

Для тех, кто сегодня еще говорит и читает на идиш, Зингер с его повышенной сексуальностью и мистицизмом — мамзер, выблядок еврейской литературы, не имеющий никакого права числиться в качестве ее представителя.

Для сторонников реалистического направления в идишской литературе его произведения недостаточно реалистичны.

Для адептов нравственно-религиозной беллетристики романы и рассказы Зингера — не что иное, как глумление над еврейскими моральными и духовными ценностями, причем зачастую они приходят к подобному выводу, даже не дочитав эти произведения до конца.

Исаак Башевис-Зингер ушел из жизни таким же неразгаданным и непонятым, как герой его рассказа «Гимпл-дурень».

Между тем нет в еврейском мире другого писателя, который сумел бы столь же пронзительно рассказать обо всем, что произошло с еврейским народом в ХХ веке и передать само мироощущение тех, кто сумел выжить в аду Холокоста.

Нет у евреев и другого писателя, который сумел бы так точно поставить в своих книгах основные вопросы их национального бытия после пережитой Катастрофы[4].