Последнее желание

Vitalis (c лат.) – жизненный

Всё в нём жизнь, он сам есть жизнь

Она хотела бы сгореть в его руках, раствориться в запахе свежесваренного кофе, украдкой украсть его поцелуй. Но он не был с ней, и с ней никогда не будет. Она лежала на кровати, её рыжие волосы рассыпались по белой ткани, и всё, что занимало её – воспоминания, а они собрались вокруг неё во всём, чем она обладала: в жёлтом платье в гардеробе, в карих глазах Дракулы, в книгах на её столе. И в рождественском подарке – медальоне на её шее. В том, что она продолжала хранить и носить несмотря на то, сколько странной горечи оставил мужчина в её сердце. Но самое страшное, сколько надежды оно ещё продолжало хранить.

Перевернувшись на бок, она вспомнила и то, чего хотелось касаться в последнюю очередь, и сердце сжала невыносимая тоска. Показалось, словно оно вовсе остановилось, и, заметив перемену в настроении хозяйки, чёрный кот поднял голову с лап. Внимательно всматриваясь в лицо девушки, он замер. И Менди, переведя на него взгляд, поспешила объясниться:

– Вновь зацвела акация, Драк, – говорила она своему коту, – и совсем скоро вновь начнётся летний зной. И будет год.

Кот продолжал смотреть на неё, но опустил голову обратно, а девушка замолчала. Не в силах сопротивляться своим чувствам, она подняла глаза к белому потолку и очень тихо прошептала: "Надеюсь, она не злится на нас".

Она смотрела, как солнце опускается к горизонту, и старательно стирала из сознания мысли, которые могли заставить её сомневаться. Сейчас, в первые дни лета, проживая в родительском доме, она могла думать только о том, как сильно она не хочет потерять своего возлюбленного. Весь мир казался ей дружелюбным, но жаждущим принести ей горечь разочарования. И, глядя в линию горизонта, она думала, где он может быть сейчас. Она ещё плохо знала его, но почему-то считала, что у их встречи есть какое-то сакральное значение, сам Бог когда-то поспособствовал их знакомству. На самом деле в её годы, если на неё обращал внимание мужчина, женщина невольно начинала верить в волю небес. Ей было уже двадцать семь, а она ещё ни разу не была замужем.

Отрываясь от дурных мыслей, как репейник от шерсти, она опустила взгляд и продолжила вязать. В её руках были нежного розового цвета пинетки для её маленького племянника, который появился на свет всего лишь полгода назад. Откуда-то издалека разносился детский плач, но она его не слышала – слишком глубоко в своих раздумьях она была. В любом случае это была соседская девочка – такой же новый маленький человек в большом мире. Её мать, толкая перед собой коляску, шла по дороге, и видно её было только сквозь просветы цветущей акации.

– Менди, – в комнату вошли, и она невольно опустила спицы, а затем обернулась через плечо, глядя на вошедшего. Это была её престарелая мать.

Ходить самостоятельно она уже не могла, поэтому опиралась на богатую трость из красного дерева, рукоять которой украшала морда льва из слоновой кости.

– Я Вас слушаю, матушка?

– Как я погляжу, ты наслаждаешься этим прекрасным летним днём, – она бросила короткий взгляд на пинетки, – так, словно тебе ещё нет и шестнадцати.

Девушка опустила голову, ей бы хотелось парировать слова матери, ответить в подобной же манере, но это было бы непростительной грубостью. Закусив нижнюю губу, Менди вновь перевела внимание на свою работу и продолжила вязать.

– И ты не ответишь мне? – строго произнесла женщина и прошла ближе, громко стуча своей тростью по деревянному полу. – Нечего сказать? Стыдно, да? – она облизнула сухие губы. – А стыдиться есть чего! Кому ты вяжешь пинетки?!

Холодная рука вдруг коснулась спиц, и послышался треск. Розовая шерсть оказался зажата в старческой, но уверенной руке, а затем пинетки вместе с небольшим клубком были брошены в другую часть комнаты.

– Матушка, – прошептала Менди, глядя на пустые спицы в своих руках. Это было единственным, что она смогла сказать, после она прикусила язык, понимая, что какие бы чувства ни всколыхнули внутри неё, ей необходимо молчать.

– Твоей сестре двадцать четыре, это её третий ребёнок. А ты? – женщина наклонилась в попытках заглянуть дочери в лицо. – Позорище! Щеголяешь в своих детских платьях и вяжешь пинетки чужим детям!

Не успела Менди что-то сказать, как позади послышался голос перепуганной прислуги. Она была примерно ровесницей Менди, и каждый раз, когда ей было необходимо обратиться к хозяйке, она выглядела так, словно её ждёт неизбежная гибель.

– Госпожа, миссис Блумфилд, – она была робкой, – Вас требует Ваш супруг.

В этот момент от облегчения Менди невольно закрыла глаза, в надежде, что её мать сейчас же покинет её. Но женщина не спешила, бросив на прислугу короткий строгий взгляд, она вновь обратилась к своей дочери:

– Скажешь потом спасибо своему отцу.