Порученец царя. На стороне царя

ПОРУЧЕНЕЦ ЦАРЯ (трилогия)

В самом воздухе ощущалось приподнятое настроение. Даже обычный звон колоколов звучал иначе. Уверенно и торжественно гудели тяжёлые. Весело и часто стучали языками средние. Пронзительно и бойко трезвонили бесчисленные малые. И гудение, и трезвон – всё в нерасторжимом единении радостного удовлетворения как будто славило золотое сияние кремлёвских соборов и монастырей, разносилось над чешуйчатым мерцанием поверхности Москвы-реки за пределы разросшихся за последнее десятилетие пригородов, тревожа плывущие к столичным причалам суда ожиданием погружения в непрерывный праздник. Казалось, уже с давних времён, с молодых лет Ивана Грозного, с покорения Казани не было в колокольном звоне Москвы такого победного воодушевления.

Тёплая погода второй половины последнего летнего месяца одарила окрестные земли хорошим урожаем. По реке и дорогам, как прибоем, выплеснуло на московские рынки лесные ягоды и орехи, плоды садов, овощи с огородов, всякую живность, всевозможную рыбу, а так же привозные зерно, соль, которыми расторопные купцы начали заполнять свои городские хранилища. Урожайное изобилие поощряло распространение легкомыслия среди жителей столицы, их неудержимое стремление к праздному тщеславию. Народ всех возрастов и званий, самых разных занятий и платья, точно сзываемый колоколами, каждый полдень морем запруживал Красную площадь, ближние улицы, переулки, чтобы в опьянении благодушием и сопричастностью к деяниям царя послушать очередные известия, которые зачитывал глашатай с Лобного места.

За пять дней до смены календарного лета на осень, как раз в полдень, когда оборвался колокольный трезвон, в объезд собравшейся на Красной площади толпы за Воскресенским мостом проезжала зелёная, с золочёными узорами карета, и направлялась она в сторону выделяющегося из кремлёвской стены каменного отростка Боровицких ворот. Две пары легконогих иноходцев, возбуждённых скачкой по улицам, вынуждены были замедлить бег возле охвостья людского столпотворения. Они обеспокоено прислушивались, но не к воодушевлённому человеческому гомону, а к рёву взрослого медведя, - тот сидел на козлах, обхватив пьяного кучера и смуглого, как чёрт, цыганёнка. Конец ременного поводка от ошейника медведя обвисал с влекомой ими кареты, наверху которой спиной к спине расположились размалёванные скоморохи, по виду утомлённые хмельным одурением в многодневной попойке. Оба скомороха дремали, в отличие от лошадей не обращали внимания на медвежий рёв и визгливые взрывы хохота девиц внутри кареты, но, когда в крепостной башне громыхнула раскатистым «Ух-х!» вестовая пушка, они вскинули головы. В ответ на этот же пушечный выстрел у боярина, который вельможей сидел в карете, разгорелся пьяный блеск в мутных глазах, широко расставленных на властном, без морщин лице, обрамлённом тёмными и волнистыми волосами с частой проседью, и он небрежным стуком перстня в переднюю стенку приказал кучеру остановиться. Две краснощёкие девицы лёгкого поведения, захваченные им из харчевни в Иноземной слободе, проглотили свой хохот и примолкли, он же нацелился породистым носом за открытое окно к Красной площади, без особого усилия над собой сосредоточился и обратился в слух. Ласковый ветерок донёс речь глашатая и, как эхо, повтор его слов в толпе.

– Воевода князь Юрий Алексеевич Долгорукий взял Литву, – удерживая руками полностью развёрнутую бумагу, важным павлином выкрикивал молодой глашатай над многотысячными головами толпы, чеканя каждое слово на грани надрыва высокого зычного голоса. И после того, как дал толпе время не столько обдумать, сколько прочувствовать сказанное, торжественно провозгласил: – Царь отвоевал Ливонию и принял титул Великого князя Литовского!