Полночная месса

Салам снимал две комнаты с кухней на втором этаже еврейского дома на краю города. Он решил поселиться с евреями, потому что раньше жил с христианами и понял, что с ними можно поладить. Он доверял им чуть больше, чем таким же мусульманам, как он сам, и говорил: «Мусульманам доверять нельзя». Мусульмане — единственные правильные люди, только их и можно понять. Но раз ты их понимаешь, ты им не веришь. Евреям Салам тоже не очень верил, но ему нравилось жить среди них, потому что они не обращали на него внимания. Не имело значения, обсуждают они его между собой или нет; главное — никогда не станут говорить о нем с мусульманами. Будь у него гулящая сестра, которая бы получала деньги от разных мужчин, потому что ей нужно кушать, это никого бы не возмутило, и евреи не тыкали бы в нее пальцами, когда она его навещала. Если бы он не женился, а жил с братом и проводил время, куря кифи веселясь, если бы каждый месяц ездил в Танжер на неделю и зарабатывал деньги, трахаясь со старыми англичанками и американками, которые пьют слишком много виски, евреям было бы все равно. Он ведь мусульманин. Будь он богат, он бы жил на испанской окраине города в вилле с бетонными скамейками в саду, а в гостиной у него была бы большая круглая лампа, с которой свисало бы много стекляшек. Но он был беден и жил с евреями. Чтобы добраться до дома, ему надо было дойти до конца медины,потом пересечь пустырь, где вырубили все деревья, пройти по улице, где все склады бросили уехавшие испанцы, и свернуть на новую улочку погрязнее, что вела к главному шоссе. А на полпути вниз начинался переулок, где жили они с братом и четырнадцать еврейских семей. Кое-где тут еще сохранился узкий тротуар по краям глубокой канавы, заваленной кучами гниющих арбузных корок и битым кирпичом. Детишки играли здесь целый день. Когда Салам торопился, приходилось быть осторожным, чтобы не наступить на какого-нибудь малыша, возившегося в лужице мыльной воды и мочи перед дверью. Будь они мусульманскими детьми, он бы с ними поговорил, но поскольку они были евреями, он вообще воспринимал их не как детей, а просто как помеху на пути — точно кактусы, которые приходится осторожно перешагивать, когда обойти не удается. Салам жил тут уже почти два года, но ни одного еврея не знал по имени. Для него они были безымянными. Если он возвращался домой и обнаруживал, что дверь заперта, потому что брат куда-то вышел и взял с собой оба ключа, Салам просто заходил в любой дом, где была открыта дверь, бросал поклажу на пол и говорил: «Скоро вернусь». Он знал, что к его вещам не притронутся. Евреи не были дружелюбными, но не были и враждебными. Они тоже, появись у них деньги, поселились бы в испанском районе. К тому же, поскольку тут жили два мусульманина, их переулок не совсем был похож на меллах,где обитают одни евреи.

Дом Салама был лучший в переулке. Он стоял в самом конце, и окна выходили на заросли фиговых деревьев и сахарного тростника, где бедняки смастерили хибары из соломы и гнутой жести. В жаркие ночи (город стоял на равнине, и улицы долго не остывали после захода солнца) в комнатах гулял южный ветер и продувал террасу. Салам был доволен домом и тем, как они жили тут с братом. «Я — друг мира, — говаривал он. — Лучше всего на свете иметь чистое сердце».

Как-то раз он вернулся домой и обнаружил на террасе котенка. Увидев Салама, котенок подскочил к нему и замурлыкал. Салам отпер дверь на кухню, и котенок забежал внутрь. Помыв руки и ступни на кухне, Салам зашел в комнату. Котенок лежал на тюфяке и по-прежнему мурлыкал.

— Мими, — сказал ему Салам. Он дал котенку хлеба. Тот ел хлеб и все равно мурлыкал. Вернулся домой Бу Ралем. Он пил пиво с друзьями в кафе «Гранада». Сначала брат не понял, почему Салам разрешил котенку остаться.

— Слишком маленький, от него никакого проку, — сказал он. — Увидит крысу — убежит и спрячется.

Но когда котенок залез к нему на колени и замурлыкал, он понравился Бу Ралему.

— Его зовут Мими, — сказал Салам.

По ночам котенок спал на тюфяке у ног Салама. Он научился выходить в переулок и делать свои дела там в грязи. Иногда дети пытались его поймать, но он бегал быстрее и раньше них забирался по ступенькам, а на крыльцо они лезть не решались.