Полёт раненой птицы

Я познакомилась с ним в больнице, в этой ужасной больнице, в травматологии, где умирала от неподвижности и сознания собственной беспомощности. Да, я могла махать руками, швырять посуду и орать во всю глотку. Но к чему протестующие жесты, когда моя несчастная нога приковала меня к постели и заставляла лежать, лежать почти без движения? А самое лучшее, что можно было сделать, требовало стремительности и скорости – идти, бежать, может даже, лететь.

Я с ненавистью замечала свои костыли и еле сдерживала слезы, когда, проснувшись утром, понимала, что все ещё нахожусь в больнице, хотя солнечный луч, бесшумно крадущийся по моей подушке рассказывал о зелени, свежести, движении беспокойного мира за окном и родном уюте дома.

Меня уже начали раздражать сочувствующие взгляды родителей, аккуратно посещавших меня в дозволенные часы и приносящих отборные фрукты и прочие вкусности своему пострадавшему чаду.

Словно по какой-то нелепой договорённости они старались не упоминать о причине моего несчастья. Какая глупость! А причина резво бегала на четырёх лапах, лаяла и, наверное, жутко скучала. Она имела точное и довольно звучное имя – Арнис фон Плюш. Плюха. Плюхантий.

Кто бы мог подумать, что в небольшом, игривом джек-расселе скрываются такие невероятные силы! Маленький забияка, не терпевший могучих псов, всегда встречал их звонким лаем и щёлканьем зубов, и я должна была таскать на поводке это милое создание, чтобы оно не ввязалось в драку с каким-нибудь волкодавом. И однажды, когда Плюхантий рванулся, как обычно, с отчаянным воплем в сторону очередного невозмутимого великана, я прыгнула вслед за ним, стараясь удержаться на ногах, скатилась в какую-то совсем не предвиденную мною яму и… да-да, оказалась здесь, в травматологии.

Но разве я могла обижаться и в чем-то винить глупого Плюхантия? Больше всех он наказал сам себя: у родителей нет времени болтаться с ним по улицам часами. Так что бедный фон Плюш оказался приблизительно в том же положении, как и я. Правда, никто не накладывал на его лапы тяжёлый гипс и не заставлял прыгать, как раненного воробья, на одной ножке.

Жалко, что в больницы не пускают собак! Славный фон Плюш за несколько секунд слизал бы своим мокрым языком всю мою раздражительность и злобу. Здесь, в травматологии, видно не ведают, что перелом ноги может вымотать всю душу, и больному быстрее потребуется психиатр, чем ортопед.

Я начинала сходить с ума, хотя врачи говорили, что я иду на поправку невероятно скорыми темпами, и шутили, будто на мне все заживает, как на кошке. То, что они называли быстрым, казалось мне мучительно долгим, и я уже не верила в наступление счастливого дня, когда с меня, наконец, снимут гипс, когда я смогу отбросить костыли и пройти по земле ровно и твёрдо, ощущая уверенную силу своих здоровых ног.

Чтобы окончательно не свихнуться, я стала ходить в зал с тренажёрами. Нет лучшего средства спустить пар, чем перевести его в напряжённую работу мышц! Конечно, велосипед и «бегущая дорожка» предназначались не для меня, но вот покачать руки я вполне могла, к тому же, не скрою, это было давним моим желанием.

И вот я вполне грациозно доскакала, опираясь о костыли, до зала, миновала дверь. Кроме меня здесь никого не было. Во вполне сносном расположении духа я двинулась дальше, но зацепилась за что-то костылём, потеряла равновесие и… ткнулась носом в пол.

То был самый ужасный момент во всей моей жизни. Никогда ещё я не чувствовала себя так униженно, так гадко. Даже неподвижно лежащая в постели я не была столь беспомощна, как сейчас.

Я сидела посреди зала, орала, ругалась, ревела, проклинала себя, весь свет, стучала кулаками по полу и по белой невозмутимости гипса. Я пыталась сломать костыль, я запустила им в какой-то из тренажёров. И вдруг услышала за спиной совершенно спокойный голос.

– Тебе помочь?

– Катись отсюда! – заорала я, не глядя, но за моей спиной опять раздалось вполне невозмутимое:

– Да ладно тебе. Бывает. Ничего страшного.

– Ничего страшного? – взревела я. – Откуда ты знаешь: страшно или не страшно? – и все-таки развернулась.

Передо мной стоял парень. Точнее, он вовсе не стоял, он сидел в инвалидной коляске и совсем чуть-чуть улыбался.

К моей злобе примешалось немного удивления, немного смущения и невероятно опасное количество стыда. Получилась ужасная гремучая смесь. И я ненавидяще посмотрела на парня, мне показалось, он смеётся надо мной.

Глупость, конечно. Жуткая глупость. Учитывая его ещё более отчаянное положение. Но тогда я не задумывалась.

– И чему ты так радуешься? – с угрожающим вызовом начала я.

Он успел ответить раньше, чем я продолжила своё наступление.

– Тому, что встретил тебя, – и успел добавить: – Ты очень красивая.

– Что?

Вот какая невероятная сила заставила его сказать именно эти слова, полные неописуемого вранья? Уж я представляю, какая была хорошенькая тогда: злая, растрёпанная, зарёванная, метающая костыли в пустом тренажёрном зале!