Похищение Европы

— Курдские ополченцы, говоришь? Пошло славное воинство воевать за Аллаха! Немного заблудилось и попало на минное поле. Стали вызванивать своим, дескать, выручайте, братцы! У братцев была реактивная система разминирования. «Змей Горыныч» называется. Не слыхал, борода? Да чего ты понимаешь! Как ею пользоваться? Да её во вторую чеченскую применяли. Ты сам-то там не был? А я так думаю, что был. По возрасту как раз проходишь. Короче! Разминирование осуществляется путём возникновения ударной волны от взрыва заряда. Взрывная волна воздействует на взрыватель мины. Догнал, борода? Система, разумеется, российская. Не знаю я, где курды её взяли. В каком-то вашем «военторге». Ну так вот, лупанули «Горынычем». Мимо. Поколдовали и снова: бах. Рядышком. Что надо! Но тут нежданчик получился: на поясах воинства сдетонировали гранаты РГО. Повезло тем, у кого их не было. В общем, повод уцелевшим помянуть «ихтамнет». Мораль: нефиг шастать по минным полям. Я к тому это говорю, что может нефиг целиться? Если перед нами минное поле, не лупануть ли из «Горыныча». Если у них и есть что на броне, тоже сдетонирует. Как ты думаешь, Затычка?

Но Абу Маариф аль-Эфвэ молчал. Не отнимая бинокля от глаз, он вглядывался в каменистую степь. За кромкой горизонта один за другим возносились дымные грибы дальних разрывов. Шурали слышал глухой рокот. Там шёл бой. Не дождавшись реакции командира, русский обернулся к Шурали. Едкий, как сок недозрелого лимона, холодный, как лед на вершинах Шахфулади[1], взор его серых, с тёмной каймой вокруг радужки, глаз вонзился в Шурали.

— А ты, борода, выходит, снайпер?

Языком арабов русский владел в совершенстве, но Шурали не знал, что ответить на такой простой, казалось бы, вопрос. Ему не хотелось демонстрировать северянину своё знание арабского языка. Можно пока притворяться глухонемым или, как вариант, заговорить с ним на английском. В отряде Затычки бойцы часто разговаривали друг с другом на языках американцев и европейцев. Шурали мог говорить на английском и немецком, но писал только на английском. Делал это без удовольствия — слишком тяжелы были воспоминания о долгом сидении в американском лагере под Умм-Каср[2].

Русский был высок, жилист, длинноног и длиннорук. Молодая его борода уже значительно отросла и закрывала всю шею, до груди. Подвижный как макака, он никак не мог усидеть за бруствером окопа. Его белобрысая голова то и дело высовывалась наружу. Он, действительно, являлся хорошей мишенью для снайпера. Но, по счастью, единственный настоящий снайпер сидел сейчас рядом с ним, плечом к плечу, в теплой пыли на северной окраине Халеба. Совсем иначе пойдут дела, когда они войдут в город. Там снайперы неверных сидят на каждом перекрестке. Там северянину и настанет конец, но пока…

— Мы войдем в город с наступлением ночи, — где-то у них над головой проговорил Абу Маариф аль-Эфвэ по прозвищу Затычка. — Там применим другую тактику. Возможны большие потери. Аллах призовет к себе самых отважных и неразумных…

Затычка со свитой расположился в укрытии позади окопа — обычной для этой войны конструкции из мешков, наполненных песком с узкой амбразурой посередине. Свита Затычки состояла из двух его жен, его наперсника Фархата и русского прислужника. Сейчас в амбразуре были видны четыре пары глаз: чёрные, серые, синие, карие. И все внимательные, если не сказать озабоченные. Русский прислужник, по обыкновению, смотрел на мир через солнцезащитные очки.

— Я вижу движущийся предмет! — прокричал русский. — Там! Смотрите! Сейчас он отделится от горизонта!

Разноцветные глаза впились в размытую линию, отделяющую небо от земли. Шурали тоже на миг показалось, что он видит быстро движущийся угловатый предмет. Вот он мелькнул между столбами дыма и огня, но прозвучал новый взрыв и новое дымное облако скрыло его.

Прислужник Затычки что-то ответил русскому на языке их народа. Шурали не понял ни слова. Но уяснил главное: это грубая отповедь, которая, впрочем, нимало не смутила русского. Он съехал с бруствера на животе, ногами вперед, снова устроился рядом с Шурали, снова заговорил на языке арабов.

— Аллах ведает, что ждет нас в Алеппо. В былые времена я пил огненную воду, но сейчас не могу. У тебя нет травы?

— Нет, — отозвался Шурали. — Ты из каких мест, брат?

— С Тюмени.

— Не знаю такого кишлака.