Пока пройдёт гнев твой

Я знаю, что мы умерли, и помню, как это было.

Теперь со мной все иначе: есть вещи, хорошо мне известные, даже если они не имеют ко мне никакого отношения. Однако правил не существует. Например, с людьми все не так: иногда они похожи на открытые комнаты, в которые я могу войти; иногда — на запертые. Времени больше нет. Все вокруг смешалось, словно в метели.

Зима началась без снега, хотя вода замерзла еще в октябре.

Девятое октября выдалось холодным, несмотря на пронзительно-синее небо. Стоял один из тех дней, когда хочется налить себе полный стакан чего-нибудь крепкого и выпить.

Мне было семнадцать лет. Если бы я не умерла, то сейчас мне исполнилось бы восемнадцать. Симон на год старше. Он посадил меня за руль, хотя у меня нет прав. Лесная дорога вся в выбоинах. Мне нравилось вести машину, я смеялась каждый раз, когда она буксовала. Гравий так и летел из-под колес.

— Прости, старушка, — сказал Симон машине и провел рукой по крышке перчаточного ящика.

Тогда мы и не подозревали о том, что скоро умрем, что через пять часов я буду кричать с полным воды ртом.

В Севу-ярви дорога закончилась, и мы выгрузили вещи. Вокруг была невероятная красота. Время от времени я останавливалась, чтобы полюбоваться природой. Поднимала руки к небу, щурилась на солнце, которое висело надо мной пылающим белым шаром, и провожала глазами вереницы облаков. Вдали воплощением вечности высились древние горы.

— Что ты делаешь? — спросил меня Симон.

И я отвечала ему, не меняя позы:

— Такое есть почти во всех религиях. Люди поднимают руки и смотрят вверх. Теперь я понимаю, зачем. От этого тебе просто становится хорошо. Попробуй.

Я сделала глубокий вдох и выпустила изо рта густое облако пара. А Симон улыбнулся и покачал головой. Он поставил свой тяжелый рюкзак на камень, чтобы надеть его на спину, и посмотрел на меня. О, я помню, как он это сделал! Будто себя не помнил от счастья. А ведь ему действительно повезло: таких девушек, как я, немного.

Он любил рассматривать мою кожу, пересчитывать мои веснушки. Или, когда я улыбалась, поочередно прикладывал свой палец к моим зубам и перечислял вершины горного массива Кебнекайсе: Южный пик, Северный пик, Спина дракона, Кебнепакте, Каскасапакте, Каскасатьокко, Туолпагорни.

— В одном две полости — кариес на ранней стадии, во втором — глубокий кариес, в двух следующих — дистальный, — отзывалась я.

Рюкзаки с водолазным снаряжением оказались тяжелыми. Мы поднимались к озеру Виттанги-ярви три с половиной часа и радовались тому, что земля замерзла, иначе идти было бы труднее. То и дело мы останавливались, чтобы глотнуть воды, а один раз — попить кофе из термоса и перекусить бутербродами.

Под нашими ногами хрустел лед на лужицах и замерзший мох. Слева высилась гора Аланен Виттангиваара.

— Там, наверху, есть одно место, где саамы приносили жертвы, — показал рукой Симон. — Называется Ухрилаки.

Я любила его за то, что он знал такие вещи.

И вот мы у цели. Осторожно поставили поклажу на землю и на некоторое время оцепенели, любуясь озером. Лед напоминал лежащее на воде черное стекло, в толще которого, словно жемчужины со сломанного ожерелья, застыли пузырьки воздуха. Трещины походили на складки шелковой бумаги.