Погребальный поезд Хайле Селассие

Погребальный Поезд Хайле Селассие[1] выехал из Довилля[2] ровно в 15.00 так медленно, что мы в молчании проплыли мимо перрона, на котором под зонтиками немо выстроились господа в длиннополых сюртуках, дамы в нарядных шляпах прижимали к губам платочки, а носильщики в синих рабочих халатах стояли по стойке смирно. Духовой оркестр играл Стэнфорда в ля.

Скорость мы набрали около газгольдеров, и кондуктор с охранниками пошли по вагону, пробивая билеты и проверяя паспорта. Большинство из нас сидело, сложив руки на коленях. Я подумал о прохладных фиговых пальмах Аддис-Абебы, о полицейских в белых гетрах, нарисованных на голых ногах, раздувшегося колоколом верблюда, который перевез обожженного солнцем и обмотанного тюрбаном Рембо через Данакиль.

Мы проезжали чистенькие фермы и свинарники, оливковые рощи и виноградники. Как только кондуктор с охранниками перешли в соседний вагон, мы стали устраиваться поудобнее и заговорили друг с другом.

― Проспал с открытыми глазами сорок лет! произнесла своему спутнику женщина у меня за спиной, а тот ответил, что это у них семейное.

― Евреи, высказался толстый человек всему вагону.

Много лет спустя, когда я рассказал об этой торжественной поездке на Погребальном Поезде Хайле Селассие Джеймсу Джонсону Суини, он поразился тому, что я тоже в нем был.

― Боже мой, что за поезд! воскликнул он. Какое было время! Невероятно сейчас вспоминать тех, кто в нем ехал. Там был Джеймс Джойс, я там был, послы, профессоры Сорбонны и Оксфорда, по меньшей мере один китайский фельдмаршал и весь штат «Ла Пренсы»[3].

Мы с Джеймсом Джойсом его не видели! Мир в 1936 году довольно сильно отличался от того, какой он сейчас. Я знал, что где-то в поезде едет Аполлинер. Я видел его в мятом лейтенантском мундире, вся голова забинтована, маленький «Croix de Guerre»[4] зацепился за портупею. Он сидел, выпрямившись, широкие ладони покоились на коленях, подбородок гордо вздернут.

Бородатый человечек в пенсне, должно быть, заметил, с каким почтением я разглядываю Аполлинера, поскольку встал со своего места, подошел и положил руку мне на плечо.

― Держитесь подальше от этого человека, тихо произнес он мне на ухо, он утверждает, что он Кайзер.

Сострадание, которое я испытывал к раненому поэту, казалось, отражалось в безрадостных маленьких фермах, мелькавших мимо. Мы видели, как гонят домой коров с пастбища, как вокруг своих вечерних костров на корточках сидят цыгане, как за знаменем и барабанщиком, открывшим рот, маршируют солдаты.

Один раз мы услышали, как играет гармоника, но разглядели только белую стену угольной копи.

Временами Аполлинер выглядел сущим немцем ― так, что на его забинтованной голове можно было легко вообразить тевтонский шлем, под носом ― ласточкины крылышки усов, а в милых глазах ― блеск дисциплинарного идиотизма. Он был Гильомом, Вильгельмом. Формы ветшают, преобразование ― не всегда рост, в тенях всегда есть заложник-свет, а в пустынном полдне ― бродяги-тени, бордовый цвет ― в зелени лозы, зеленый ― в наикраснейшем из вин.

Мы проехали город, где, как и в Ричмонде, у деревянных домов, с карнизов которых свисала глициния, цвела персидская сирень, а во дворах стояли женщины с садовыми ножницами и корзинками. Я увидел, как у окна стоит девушка с лампой, как пожилой негр шаркает ногами под банджо, увидел мула в соломенной шляпе.

Джойс сидел за кухонным столиком в первом купе направо ― закопченное помещение, ― если входить в четвертый спальный вагон, считая от локомотива и тендера. Глаза его, увеличенные очками, казались золотыми рыбками, взад-вперед плававшими в круглом аквариуме. За спиной у него располагалась раковина, возле крана ― кусок мыла, окно с кружевными занавесочками, пожелтевшими от времени. На зеленой стене, отделанной вагонкой, висело Святое Сердце в лиловых и розовых тонах, позолоченное, открытка с фотографией купающейся красотки восьмидесятых ― одна рука придерживает узел волос, другая вытянута на уровне пухлого колена, ― и аккуратно вырезанный газетный заголовок: Объединенные Ирландия и Триест Принадлежат Италии, Говорит Мэр Кёрли в Фете.

Он говорил об Орфее, проповедовавшем зверям.

― Зазвенела дикая арфа, услышал я его голос, и королевской поступью подошел лось, великолепный под кроной своих рогов, и в глазах его ― взгляд друида.

Он описывал Орфея верхом на красной корове Ашанти, а Эвридика под ним, под землей пробирается сквозь корни древесные.

Аполлинер набил махоркой глиняную трубочку и зажег ее итальянской спичкой из алого коробка, на котором в овале венка из оливковых ветвей и колосьев пшеницы красовался портрет Короля Умберто. Куря, он постукивал пальцами по колену. Хлопал глазами. Король Умберто походил на Рея Филипе Веласкеса.

― Моя жена, говорит Джойс, все время в Париже ищет Голуэя. Мы переезжаем каждые полтора месяца.

И пришли к Орфею красная мышь со всем своим выводком, жуя листик володушки, зевающий леопард, да пара койтов на цыпочках.