Поездка

Скорый поезд на Львов отходил с краковского вокзала утром, в девять с минутами. В то третье военное лето только на нем можно было без пересадок добраться до Львова. И хотя поезд предназначался исключительно для офицеров вермахта и подданных рейха, майор Станецкий все же решил рискнуть, поскольку, закончив все свои дела в Кракове рано утром, он не знал, куда девать себя до полудня, когда отходил пассажирский поезд на Дембицу. По городу мотаться было нежелательно, его предупредили об участившихся в последние дни облавах. Сидеть в отведенном для поляков закутке вокзала, тесном и битком набитом пассажирами, тоже было небезопасно. Кругом ходили немецкие жандармы, и облава могла нагрянуть и сюда. К тому же он понимал, что в разношерстной и безликой толпе крестьян, мешочников и всякого сброда сильно выделяется военной выправкой и интеллигентным лицом, и ни поношенный плащ, ни спортивная шапка его не спасут. Несколько раз ему мерещилось, что встречные жандармы чересчур подозрительно его разглядывают. Поэтому он всей душой стремился как можно быстрее покинуть город.

Уповая на удачу, он за большие деньги купил у носильщика пропуск на проезд и билет и решительно, отбросив все сомнения, направился на четвертый перрон.

Львовский поезд уже подали. По перрону сновали военные, эсэсовцы, какие-то люди в штатском со свастикой. У последних вагонов возле кучи деревянных сундучков стояла группа венгерских солдат. До отправления поезда оставалось еще более получаса, а на перроне уже было людно.

Быстро сообразив, что садиться надо только в один из последних вагонов, Станецкий поспешил в конец состава. Интуиция его не подвела; таких, как он, оказалось здесь немало; мужчины нервно покуривали папиросы, женщины толпились вокруг узлов. Все держались поближе к венгерским солдатам. Станецкий услышал, как пожилая седая женщина растолковывала молоденькой девушке, видимо, впервые ехавшей таким образом:

— Сейчас-то в вагон попасть легко, а вот потом, перед отправлением, начнется проверка документов.

— И что? — перепугалась девушка.

— Высадят.

— Господи!

Седая женщина ласково улыбнулась:

— Главное, деточка, не надо паниковать. А высадят, так в последний момент можно опять попытаться. Глядишь, и удастся. Приятного мало, но что поделаешь? А на пассажирском ехать — так здоровья не хватит.

Станецкий облокотился на поручни лестницы и закурил. В это время виляющей походкой, покачивая узкими бедрами, подошел элегантный венгерский офицер, и солдаты — осунувшиеся, почерневшие от грязи, много дней не брившиеся — бросились к своим сундучкам.

— А вы часто ездите? — спросила девушка седовласую женщину.

— О да, раза два в неделю приходится.

— Какой ужас!

— Деточка, есть вещи и пострашнее. Во Львове сейчас все очень дорого, а у меня один сын в офлаге[1], а другой — в Бригидках.

— А что такое Бригидки?

— Тюрьма.

— Вот как?!

— И тому, и другому нужно посылать посылки. Но и это не беда. Вот сядем на этот поезд — к вечеру уже будем во Львове.

— Господи, только бы сесть, — вздохнула девушка. — Мне потом еще дальше ехать надо.

— Далеко?

— До Кут. Там мой отец, надо забрать его оттуда, он совсем один и пишет, что голод там ужасный.

Наблюдая за суетой солдат у вагона, Станецкий невольно слушал весь этот разговор, и в сердце стала закрадываться тревога. Вдруг у последнего вагона раздались пронзительные крики. Коренастый кондуктор выталкивал из тамбура на перрон маленького, тщедушного мужчину в зеленоватых бриджах и коротеньком плаще. «Raus, raus!»[2] — надрывался немец. От удара в спину мужчина выронил небольшой потрепанный чемоданчик, тут же быстро поднял его, сунул под мышку и, помаячив перед глазами своими травянистыми бриджами, юркнул в толпу на перроне.

— Ну вот, начинается, — прошептала девушка.

— Не волнуйся, деточка, — успокоила ее седая женщина. — Этому мужчине все время не везет. На прошлой неделе его выкинули аж за Дембицей. Уже все кондукторы знают его как облупленного.