Подружки

На ночном столике будильник громко зазвонил. Внезапно проснувшись, Селия сначала потянулась, раскинув крестом руки и вытянув одну за другой ноги, потом вскочила среди сброшенных простынь и одеял, положила голову на руки и, опершись на локти, удостоверилась, что и в самом деле было уже пять часов; пять часов пополудни, разумеется.

— О! вот тебе и на! А маркиза обещала приехать к чаю раньше других!

Она закричала так громко, как будто звала глухую:

— Рыжка!

Девчурка лет тринадцати с волосами цвета моркови приоткрыла дверь и просунула растрепанную голову.

— Тебе хотелось, верно, чтоб я проспала до самой ночи, а? Ты, что ли, поставила будильник на этот час?

— Черт возьми! Да. Как всегда!

— Как всегда! Ах ты, дуреха! А мои гости, что должны приехать к чаю? Это тоже как всегда? Иди сюда, я тебя отшлепаю!

— Очень нужно! Ведь ваши гости не так еще скоро приедут, оставьте, госпожа Селия! Не вылезайте из постели, не стоит. К тому же горячая вода для умывания готова.

— Да ты смеешься надо мной? Умыванье? Это успеется еще перед обедом или после него. А сейчас принеси мне полотенце и одеколону. Вот так. И мой пеньюар. Не этот! Белый, из сюры! Да ты, кажется, не знаешь, что такое сюра?

— Нет, черт возьми!

— Убирайся, дура! Ты уже намозолила мне глаза! Брысь!

— Не помочь ли вам надеть пеньюар?

— Ты? Да ты разорвешь, если взглянешь на него. Ну, живо! Проваливай!

— Право же…

— Ты еще здесь?

Одна из соломенных сандалий, ожидавших ног хозяйки, брошенная ловкой рукой, хлопнула по самому плотному месту хилого тельца. Вслед за этим последовало стремительное бегство, сопровождаемое шарканьем шлепанцев по плитам коридора.

Стоя в дверях, «мадам» Селия преследовала Рыжку несколько запоздалыми распоряжениями:

— Поставь чайный стол на террасу! Выбери скатерть с вышивкой! Достань из футляра ложки!..

Но Рыжка ничего не слышала. Она уже скрылась на кухню и скакала там, выкрикивая во все горло голосом более пронзительным, чем свистулька, последнюю модную шансонетку тулонского Казино:

— «Поцелуй меня, Нинетта, поцелуй меня!..»

И кастрюли, по которым она колотила, как по клавишам, аккомпанировали ее пенью.

Пеньюар из сюры покоился на кресле. Прежде чем надеть его, Селия, совершенно нагая, отворила окна и раскрыла ставни. Ноябрь уже позолотил листья платанов, но в Тулоне ноябрь считается еще почти летним месяцем.

Предвечернее солнце быстро залило золотом и пурпуром всю комнату, а дуновение чистого и прохладного воздуха охватило и наполнило ее всю, достигнув даже теплой еще постели. Прежде чем закрыть окна, Селия подождала, чтобы вечерний ветер освежил ее тяжелые от сна глаза. Оба окна были обращены на Большой Рейд, который широко раскинулся между Сепетским полуостровом и Каркейранскими скалами. По морю скользили три черных броненосца, а вокруг них пламенела вода, поблескивая отсветами голубой стали и розовой меди, — оба металла сливались в пламени.

Но Селия только взглянула на волшебное зрелище. Мгновенно вспомнив о кресле и о пеньюаре из сюры, она остановилась перед зеркальным шкафом и пристально оглядела себя.

Зеркало отражало красивую девушку, высокую, стройную, плотную, с очень ласковыми черными глазами, с очень тяжелыми темными волосами, с полной грудью, круглыми боками и широкими бедрами. Многие уже оценили эту цветущую и здоровую плоть. Когда-то, маленькой и романтической девочкой, Селия горевала, почему она не бледна и не белокура, но в конце концов ей пришлось признать, что она все-таки хороша, — в этом ее убедила успешная торговля своей красотой.

«Мне двадцать четыре года, — вдруг подумала она, слегка пощупав пальцами свою кожу. — Двадцать четыре года! Мне еще повезло, что грудь пока держится».

Она вспомнила о своих менее счастливых подругах. Любовь — тяжелое ремесло: оно грызет, изнашивает и пожирает свои жертвы скорее, чем мастерская, шахта и фабрика.

Задумавшись, Селия неподвижно стояла перед своим отражением и так глубоко ушла в свои мысли, что не услышала ни как прозвенел колокольчик у решетки сада, ни как хлопнула входная дверь виллы.

И вдруг кто-то вихрем ворвался в комнату. Это была женщина; она разразилась смехом и набросилась на Селию с поцелуями, так что та успела только вскрикнуть от изумления:

— Это вы, Доре! Боже мой! Извините меня, пожалуйста!

Но Доре, маркиза Доре, как она сама не без шутливой гордости себя называла, совсем не казалась недовольной.