Под созвездием Ориона

…Я взялся за этот дневник, можно сказать, с отчаяния. Столько несостоявшихся сюжетов в памяти, недозрелых, недооформленных до того уровня, чтобы из каждого сделать рассказ или повесть. И теперь уже ясно, что не хватит времени, чтобы все их реализовать (вот словечко!). И в то же время жаль, если они уйдут в небытие — все эти обрывки воспоминаний, короткие эпизоды, детали, сны… Конечно, кому они нужны, кроме меня? И все-таки…

Кажется, я понимаю, почему В. Катаев бросился писать свой «Рог Оберона». Времени оставалось мало, а хотелось выплеснуть на бумагу как можно больше.

К. Паустовский тоже писал о своем желании работать над «свободной прозой», не скованной требованиями сюжета и композиции…

Так вот, хочется написать побольше. А там пусть разбираются, если кому-то будет интересно. «Сжимать» себя и следить за стилем я не стану. За композицией тоже. Это будут заметки и долгие уходы в прошлое…

Манера Константина Георгиевича Паустовского, когда он в своих воспоминаниях как бы заново выстраивает свою жизнь, мне понятна. Тем более, что теперь, вспоминая свои пятьдесят восемь с половиной лет, я иногда искренне путаю действительность и сны, реальные факты и придуманные сюжеты. Теперь все, что помнится, — было. Ибо реально оказывает влияние на настоящее.

Итак, «Дневник с долгими воспоминаниями». Дневник, который я, поддавшись соблазну, озаглавливаю «Однажды играли…».

Чтобы объяснить такое название, приведу несколько страниц из своей начатой в феврале девяносто четвертого года и незаконченной повести. Я ее никогда не напишу, поэтому с чистой совестью могу использовать в дневнике.

Далее — цитируемые страницы.

«Однажды играли…»

В давние-давние времена, когда я лишь мечтал о том, что вырасту и стану писать книжки, одну из будущих повестей собирался я начать именно этими словами.

Причина здесь такая. В девятилетием возрасте я впервые взялся читать «Пиковую даму» (детское издание большущего формата с множеством картинок). До той поры я знал у Александра Сергеевича лишь стихи и сказки. А тут открыл эту повесть и с первых же слов был ошарашен лаконизмом и емкостью пушкинской прозы.

Ну, это я теперь умно выражаюсь — «лаконизмом и емкостью», а тогда лишь удивленно и слегка завистливо вздохнул. И потер стриженый затылок. Надо же так! Несколько слов — и все как на ладони!

Конечно, не всякий читатель моего возраста мог бы с должной полнотой воспринять начало знаменитой книги (это я не раз отмечал потом про себя с известной долей самодовольства). Рыжий Толька Петров, который сроду не читал никаких книжек, пожалуй, спросил бы: «А как они играли-то? В дурака или в пьяницу?»

Даже мой начитанный приятель Семка Левитин, и тот сперва удивился:

— Разве Пушкин дожил до революции?

Оказывается, Семка спутал конногвардейцев с красногвардейцами из конной армии Буденного.

Но я был «эрудированное дитя», кое-что читал про дворянский быт, знал про пушкинские времена и декабристов.

И, начавши читать «Пиковую даму», все сразу увидел почти что наяву.

Зал петербургского особняка, свечи в медных канделябрах, зимнюю ночь за высокими, с полукруглым верхом окнами, блеск аксельбантов и позументов. В этом зале царила особая атмосфера — этакое офицерское братство и в то же время безупречный светский этикет, когда необдуманное слово может стоить вызова на дуэль.

И все это в одной фразе: «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова».

Да, я обязательно когда-нибудь так же начну свою повесть.

Конечно, это не совсем хорошо — заимствовать фразы у других писателей, да еще у самых великих. Но, думаю, Пушкин бы не обиделся. Особенно если бы узнал, что по его стихам я учился читать…

Итак, почти через полвека после знакомства с «Пиковой дамой» я исполняю свою мечту. Простите меня, Александр Сергеевич. Всего-то два слова. Точнее, три…

«Однажды играли в….»

А дальше — все свое. Совсем не так, как у Пушкина. Потому что игра наша была не в карты. И вообще не было в ней ничего великосветского. Совсем наоборот. Даже при необходимости назвать ее я испытываю неловкость.

Название состояло из прилагательного и существительного. Прилагательное: «чугунная». Или, как мы выражались, — «чугунна». А существительное… начиналось оно на букву «ж» и обозначало известную часть тела.

Игра была похожа на чехарду. Но не в точности.

Сперва, естественно, считались. Чаще всего:

Именно на «зо-ло-том», а не на «златом», как принято сейчас.

А иногда тянули щепочки.