Под сенью девушек в цвету

«Под сенью девушек в цвету» — вторая книга многотомного романа Марселя Пруста (1871-1922) «В поисках утраченного времени», в котором он обобщил опыт своей жизни, нарисовал картину, вмещающую его время: конец XIX — начало XX века в богатой и дряхлеющей Франции. Из реалистической традиции французской классики Пруст усвоил стремление к целостному изображению эпохи. Не много было писателей, которые с такой любовью к эпической детализации и наглядности воспроизводили бы реальную обстановку, среди которой живут персонажи. Историческая предпосылка романа — сравнительно безбурная Третья республика, затишье, в котором люди придают подробностям особенное значение и тем более спешат отдаться удобству и наслаждению, чем более грозными делаются предвестия надвигающихся потрясений. С замечательной точностью и богатством оттенков художник передает паразитически-рантьерский колорит жизни буржуазной и аристократической верхушки, строй мыслей и чувств богатых людей, занятых бездельем и удовольствиями, неизбежность их человеческого и нравственного падения. Пруста роднит с классической литературой уважение к правде, готовность высказать ее — какова бы она ни была. Границу ставит только знание правды.

И внутренний мир героя писатель изображает без иллюзий, без всякого приукрашивания, таким, каков он есть; герой выступает со всеми своими слабостями, болезненной чувствительностью, податливостью соблазнам, эгоизмом; его личность несет на себе отпечаток исторического упадка, и художник не скрывает от нас этих признаков.

При всем том реализм Пруста становится узким и односторонним. Он изображает жизнь лишь в одном ее аспекте. Рисуя капиталистическое общество, он оставляет в стороне не только буржуазное предпринимательство, но и буржуазное стяжательство. Не в сфере жизнепроизводства, а лишь в сфере жизнепотребления рассчитывает он найти прекрасное и поэтическое, без которого искусство обойтись, по его убеждению, не может. В его эпосе исторические события затенены, приглушены и даны лишь в бытовых преломлениях. Его человек далеко не полон — он представлен только в созерцании и рефлексии, а не в деле и жизненной борьбе. Время не формируется практикой, работой, оно дано людям готовое, и люди пропускают время через себя, потребляя и поедая его. Происшествия не завязаны в узлы драматических коллизий, изображение не поднимается над уровнем каждодневного, вечно будничной праздничности, Роман затрагивает неисчислимое множество реальных явлений, но это множество разбросано, плывуче, размещено в придаточных предложениях и тропах. Объективные ситуации скреплены не собственными, им принадлежащими причинными связями, они являются, следуют друг за другом и исчезают по чуждым для них законам субъективной впечатлительности. Подобно древним эпосам, роман с равномерной подробностью описывает большое и малое. Различие между важным и неважным становится шатким и неопределенным. Оставаясь в сфере субъективного, мы движемся в одной плоскости, и роман Пруста на самом деле плоскостный: на тысячах страниц одна-единственная точка, из которой ведется изображение, никаких задних и передних планов, культура чистейшего монологизма.

Но когда речь идет о художнике, вошедшем в мировую классику, нельзя подсчитывать потери, забывая о приобретениях. В искусстве односторонний прогресс, неизбежно связанный с утратами, может совмещаться с непреходящими выигрышами — именно так обстоит дело у Пруста. Конечно, его роман испытал давление общественного упадка, но сила преемственности и классической традиции еще достаточно велика.