Победителей не судят

Ехать лежа на телеге под мелким редким дождичкам, принимая его на непокрытую харю — очень даже и ничего. Тем более что Боря варит неплохой такой грог, или что-то подобное, прямо на ходу. Можно, практически не вставая, поправлять здоровье. А до вечера, до привала, можно настолько его поправить, что и завтра с утра снова лечь мордой под дождичек. До обеда. Хорошо едем, небыстро и без начальства. Есть время отдохнуть.

… Гэрт явился на третьи сутки, лично. Но меня не застал. Спал я. Не добудиться. Собственно говоря, ничего удивительного, третьего дня как началось, так и катится. Боря ему все показал и обсказал, и с его слов, капитан остался превесьма доволен. Однако же, приказал мне через Борьку, «как проснется» — явиться к нему. Пришлось приводить себя в порядок, устроив даже баньку, и идти за заслуженным фитилем.

Первый раз за все время увидел капитана, в его естественной среде обитания. Кубик, вроде моего нового жилища, только втрое больше, и с колоннами. Мебель, лампа с абажуром, скатерть, печь с изразцами, сервиз, пусть и простенький, но с серебром. Все, как у людей. Капитан восседал за письменным столом, в белой гражданской сорочке, заношенных, домашнего вида бриджах и тапочках. Писал что-то, поглядывая в угол — для вдохновения, надо понимать. Ни дать ни взять, Александр Лермонтов, пишет свои Севастопольские рассказы. Ну, или там адмирал Макаров, сочиняющий паровой самолет Можайскому. Меня увидел, кивнул на обитый кожей диванчик, и продолжил. Еще и прихлебывает из чашечки, кофий, поди. Ясное дело, что не видать его на передовой — я б тоже не показывался. Дурак я мол, что ли, съехать — на шестнадцати, как говориться, аршин…

Разговор, когда капитан завершил, или скорее прервал, свои эпистолярные галеры, был продолжительным, и на удивление в весьма благодушных тонах. Я получил похвалу за образцовое командование взводом, четкое и неукоснительное выполнение приказов, и особенно — за порядок и укрепленную вертикаль власти. Оказывается, настолько поразил Гэрта порядок в ополовиненном, после боев толком не отдохнувшем взводе, при беспробудно пьяном третьи сутки командире — что они даже восхищение сим фактом выразил.

— Вы, Йохан, меня поразили, должен заметить. Все ж, баронская выучка, да-с! У нас так не умеют! Уж если началось, то все, чуть вожжи отпустил, и через день же никого не найдешь на месте, служба вкось идет, и жди беды. А так все наладить, чтобы и десятники, причем из солдат назначенные, и сами солдатики службу несли, и порядок соблюдали… Поражен, честно скажу. Ни одного серьезного нарушения во взводе не встретил. Порядок, порядок во всем!

— Да, вашбродь, посмели бы оне у меня — прохрипел я ему в ответ, горло пересохло с перепою-то — В порошок сотру, ежли чо. Еще б у них какой непорядок был! Знают! Уррою!

— Вот, то-то и оно, что знают, и что порядок… Это-то и хорошо! Когда командир сам везде бегает, орет, а чуть отвернется, так дело не идет — это что? — это дерьмо, а не командир. Хорошего командира и видно-то не должно быть — а делается все, что должно, и с успехом!

— Так точно, вашбродь! — в ответ ему совсем уж просипел — С Вас пример берем, есть у кого учиться!