По запутанному следу: Повести и рассказы о сотрудниках уголовного розыска

Словно повинуясь приказу, я заставил себя открыть глаза и понял, что проснулся от звуков включенного радио. Точно так же на меня действовал ночной телефонный звонок, даже тихий, едва слышный из-под наваленных на аппарат подушек. Жену, спавшую очень чутко, он не будил, а я, умевший спать при любом шуме, мгновенно протягивал руку к трубке: «Белецкий слушает». Риту это всегда удивляло. Но ничего странного тут не было — условный рефлекс, одна из привычек, выработанных службой в уголовном розыске. Их было много этих привычек, может быть, даже слишком много…

В комнате было темно. Темнота и приглушенный ею голос диктора:

— «Еще не добит классовый враг. Мы будем охранять жизнь наших вождей, как знамя на поле битвы. Их жизнь принадлежит не только им, она принадлежит всей стране, рабочему классу Советского Союза и всего мира…»

Москва прощалась с Кировым…

Я нащупал лежавшие, как обычно, на стуле возле кровати папиросы. Закуривая, при свете спички посмотрел на часы: было десять минут седьмого. От первой глубокой затяжки голова закружилась. И точно так же плавно закружились, набегая друг на друга, суровые слова диктора: «Карающая рука пролетарского правосудия размозжит голову гадине, отнявшей у нас одного из лучших людей нашей эпохи».

В репродукторе щелкнуло. Мужчину сменила женщина.

— «Мы передавали опубликованные сегодня в газете письма трудящихся».

Я выключил динамик и распахнул окно. Морозный ветер зашуршал раскиданными по полу газетами. В комнате не мешало бы навести порядок. Кругом окурки, газеты, грязь… Но на уборку времени уже не оставалось.

Когда из оперативного гаража отдела связи за мной пришла машина, я уже надевал шинель.

Шофера Тесленко я застал за обычным занятием: он ходил вокруг автомобиля и пинал ногами баллоны. Тесленко был из бывших беспризорников и, видимо, в силу этого обстоятельства относился к сотрудникам розыска с особым почтением.

— Доброе утро, товарищ начальник! — молодцевато сказал он, открывая дверцу машины.

— Здравствуй. Только утро-то не очень доброе.

— Верно, — согласился Тесленко, — хорошего мало. Чего уж тут хорошего.

Я не был расположен к разговору, и Тесленко это понял: больше он мне вопросов не задавал. Только затормозив возле здания УРКМ[1] Москвы, спросил:

— Подождать?

— Не стоит. Подъезжай к девяти. Раньше не освобожусь.

Ответственного дежурного по отделению старшего оперуполномоченного Русинова я встретил в коридоре. Долговязый и неуклюжий, он стоял возле дверей моего кабинета и носовым платком тщательно протирал стекла очков, которые почему-то всегда у него запотевали.

— Здравствуйте, Всеволод Феоктистович! Ждете меня!

Щуря близорукие воспаленные глаза, Русинов растерянно улыбнулся. В такие минуты он всегда смущался своей беспомощности. Видимо, мой приход застал его врасплох, он ожидал меня немного позднее. Он быстро и неловко водрузил очки на свой вислый, унылый нос и, пожимая мою руку, щелкнул каблуками.

Всеволод Феоктистович, несмотря на долгую службу в органах милиции, оставался сугубо штатским человеком. Его «штатскость» чувствовалась во всем: в лексике, в привычках, в манере держаться и особенно — в одежде. Гимнастерка на нем пузырилась, бриджи сзади висели мешком, а крупная голова на тонкой шее под тяжестью большого мясистого носа клонилась книзу. Если к этому прибавить неуверенную походку, сутулость и манеру постоянно поправлять сползающие очки, то легко понять инструктора командно-строевого отдела, который на учениях при одном только виде Русинова приходил в ярость.

— Вот оно, горе, на мою голову, — говорил он. — Даже ходить по-человечески не умеет.

Действительно, выправкой Русинов похвастаться не мог, и был он единственным сотрудником отделения, не выполнившим норму на значок «Ворошиловский стрелок». Но мне всегда казалось, что качества оперативного работника определяются не только этими показателями…

И если поступало сложное, требующее глубокого анализа дело — а такие дела были не редкостью: отделение расследовало убийства, грабежи и бандитские нападения, — то я его чаще всего поручал Русинову или старшему оперуполномоченному Эрлиху. Оба они заслуженно считались мозговым центром отделения. От Русинова Эрлих отличался напористостью и волей. И все-таки предпочтение в силу привычки, а может быть, и личной симпатии я отдавал Русинову, хотя работать с ним было намного трудней: в розыске его знали не только по крупным победам, но и по неожиданным срывам…

Достоинства Всеволода Феоктистовича одновременно являлись и его недостатками. Его гибкий и критический ум нередко оказывался излишне гибким и самокритичным, а мысли объединялись в два враждебных лагеря, не желающих уступать друг другу своих позиций.

За ночь, если не считать вооруженного нападения на сторожа продовольственного магазина в Измайлове, никаких ЧП не случилось.