По следам Гиены

Посвящается настоящему моряку, мудрому и прекрасному человеку Геннадию Ивановичу Хоменко, моему дедушке.

Вечная тебе память.

Он снова сидел в одиночной камере. Драки с его участием в последнее время становились все более и более жестокими, более кровавыми и его изо всех сил старались изолировать от других сидельцев, не желая допускать смертоубийства.

Правда, нескольких кретинов он все равно отправил на больничную койку — заточки у него постоянно отбирали, но он регулярно делал новые. Он надеялся, что однажды кто-нибудь из сокамерников убьет его.

За два года пожизненный срок осточертел до полубезумия, хотелось выйти на волю, хотелось вновь дышать воздухом свободы, а не нюхать спертый воздух одиночки, хотелось снова жить… хотелось исполнить свое самое большое желание.

Он опустил голову. Он сидел на жесткой кушетке, облокотившись на собственные колени, расслабленно свесив кисти рук и бездумно созерцал грязный пол под своими ногами.

Отвратительное место. Отвратительные люди. Отвратительная еда. Отвратительная одежда.

Он хотел сбежать, но сознавал, что пока что не в силах совершить это. Если бы представился шанс…

Он медленно, глубоко вздохнул и, подняв руку, скользнул пальцами по подбородку. За последнее время он оброс, стал практически неузнаваем — попал в тюрьму он лишь немного небритым, а в ней успел обзавестись бородкой и усами. Ему шло это, он видел в зеркале, что изменился в лучшую сторону — стал краше, сильнее, мужественнее.

Жаль только, что лучшие его годы должны были пройти здесь, в неволе…

Он сжал руки в кулаки и скрипнул зубами. И все это из-за него, из-за этого чертова ублюдка, которому давно пора лежать на кладбище, все из-за него и только из-за него! Он губит свою жизнь в этих стенах, он рушит все свои надежды только из-за одного человека!

О, как он ненавидел его! Как росла и ширилась его ненависть здесь, в этих стенах, и как ему смертельно надоело медленно сгорать на ее огне, не имея возможности выплеснуть наружу!

Поэтому он и устраивал драки, постоянно конфликтовал с сокамерниками. Поэтому его и переводили сюда, в одиночную, чтобы он посидел и подумал над своим поведением.

Он неожиданно ухмыльнулся. Однако, отчасти он добился чего хотел — имя его стало внушать ужас, не только его извечному врагу, но и тем, кто познакомился с ним здесь, за решеткой. Его боялся даже пахан, который несколько раз говорил, что в камеру к ним подселили сущего психа.

Хищник — так прозвали его здесь. Старое имя, старое прозвище было почти забыто, хотя он упорно, раз за разом напоминал о нем, не желая, чтобы его знали под каким-то другим.

И, в то же время, он не мог не согласиться со справедливостью нового прозвища — он и в самом деле был хищником, жаждал крови и утихомирить, усмирить его в такие мгновения было невозможно.

Жестокий, безжалостный, бескомпромиссный, уверенный в себе и озлобленный на весь мир неудачник — таким он был когда-то, и таким он все больше и больше становился здесь.

Когда-то, очень давно, ему хотелось, чтобы его любили. Теперь он мечтал, чтобы его боялись.

Он глубоко вздохнул и медленно провел ладонью по лицу. Скоро должны были принести еду, которая опротивела ему до тошноты, и не надо было демонстрировать охраннику снедающую его ярость. Нет, пусть лучше выпустит его, вернет в общую камеру, чтобы он смог…

Неожиданное шевеление в углу камеры привлекло его внимание. Он медленно поднялся и, действуя максимально настороженно, аккуратно ступая, приблизился, присаживаясь на корточки и всматриваясь пристальнее.

В углу, исходя от одной из плит пола, поднимался странный, сизовато-прозрачный дым, вился, возносился все выше… Но дымом не пахло.

Он нахмурился, склоняя голову набок. Непонятных явлений он не любил — сам был по ним большим мастером, и не хотел позволять кому-то обманывать его.

Дым густел, постепенно принимая какие-то очертания.

Он поморщился и поднялся на ноги. Ну вот, похоже, в этих стенах у него уже начались галлюцинации. Что это за мерзкое существо, что за тварь он видит перед собою сейчас? Может, это новый способ психологического воздействия, какая-то странная тактика? Он чуть не свел с ума человека, теперь сводят с ума его.

— Кто ты?.. — прошелестела тень, и он нахмурился, отступая. Говорящие галлюцинации не нравились ему еще больше безмолвных.

— А ты кто? — голос звучал грубо, резко и хрипло — миндальничать с тенями в его планы не входило.

Тень, между тем, продолжала виться и, похоже, совершенно не услышала ответа.