По другую сторону дня

У меня есть две концовки на выбор. Одна из них — печальная:

«Притихшие и непонимающие, они молча пошли по домам». Но она, кроме того, что печальна, еще и нереальна. Слава Богу, мы еще не дожили до того, чтобы рыбаки подстерегали нас при выходе с репетиций; чтобы они, гремя коваными ящиками, приставляли свои коловороты к нашей груди и, сверкая нечеловеческим выражением глаз, столь характерным для гуманоидов IV типа, нажимали кнопку ядерного привода. Да и не те мы люди, чтобы молча разойтись по домам в случае чего. Даже после простой репетиции Т.Б. с Христофором идут пить чай в одно милое место неподалеку, в то время как Сатчьяван, скажем, идет неведомо куда. Точно известно только то, что он никогда не пил чая вместе с Христофором и Т.Б. Но вполне ведь может случиться так, что он вообще не пьет чая после репетиций. Может случиться так, что он пьет кофе. Или портвейн. Хотя вряд ли. Портвейн — как это теперь достоверно выяснено — пьют рыбаки. Вот, помню, едем мы себе спокойно, и вдруг на станции «Электросила» входят семнадцать сразу. В одну дверь. И каждый с ящиком. С коловоротом. В тулупе; или уж на самый худой конец в бушлате. Ответь мне, мой хладнокровно-логичный читатель — это соответствует законам статистики? В одну дверь, а? И притом в ту, где именно и стоит Христофор с виолончелью, обнимая ее горячими руками и страстно моля небо, чтобы никто не вошел, могучим кованым ящиком смахивая виолончели, фаготы и другие деликатные мелодические инструменты со своего грубого пути. И рыбаки-то даже не все одинаковые. Если вот простые рыбаки, которые рыбу ловят, так они безвредны. Что ли, они удочкой будут нам с вами жить мешать? Нешто мы рыбы? Так ведь и коловоротов у простых рыбаков не бывает. И ящиков кованых. И в метро они не ездят. А если и ездят, то не по семнадцать человек в одну дверь. Так вот и получается, что рыбак рыбаку рознь. Подледному рыбаку. Или, прямо говоря, гуманоиду IV типа.

До этого мы дошли в ожидании Сатчьявана. То есть, не то чтобы дошли, а просто сумели выразить словами. И то с оглядкой. Вот он сидит за соседним столиком и пьет, разливая под столом. И глаза у него соответствующие. Поди тут, скажи, рыбак это, или просто абориген. И если абориген, то это еще ничего, к ним в «Перспективе» привыкли. Какая, собственно, разница — студенты ходят, или аборигены. Аборигены, должно быть, даже выгоднее. Бутылки под столом оставляют — какой-никакой, но доход. А вот если рыбак, то ведь очень просто даже подумать, что он не для чего-нибудь сидит, а слушает, чего эти рок-музыканты скажут. Мало ли чего бывает. Так что мы Сатчьявана ждали-ждали, а потом, когда уже рыбаки эти по третьей пошли, а кофе у нас кончился, решили мы, что Сатчьяван придет и сам, без нашей помощи, и следовательно рассиживаться нечего, пора идти.

Хотя трудно найти что-то лучше «Перспективы». Сидишь ты перед полупустой чашкой кофе в полупустом зале, стряхиваешь пепел в блюдце и ведешь беседы о захватывающих подробностях творческого пути М. Д. Маклафлина. Или, например, Уайлд мэна Фишера. Или просто смотришь вправо. А справа, как огромный глаз — стеклянная стена, и беспредельные за ней пространства. И на самом их краю стоят дома и ездят машины. И ходят люди: просто люди и рыбаки. Но на таком расстоянии это не имеет значения. Пространства беспредельны. Вечер. И еще более вечер оттого, что падает снег.

Но все это справа, только если ты сидишь лицом к кофейному автомату. Если ты сидишь лицом к выходу, то вечер у тебя слева.

Сатчьяван, естественно, появляется на горизонте, как только Т.Б. одевает шапку, а Христофор начинает свое чреватое перемещение по скользкому снегу, балансируя виолончелью не хуже любого профессионала. Так что приходится сначала его дожидаться, а потом высокоинтеллектуально объяснять, что после выпитых нами семнадцати литров кофе говорить о еще каком-либо пребывании в кафе несколько невежливо. Затем Т.Б. допускает тактическую ошибку, вскользь упомянув о тех двух часах, на протяжении которых мы ждем некоего басиста. Учитывая, что он пришел сегодня даже на шесть минут раньше срока, Сатчьяван пытается вспомнить, для кого же характерны опоздания на сроки, большие часа. Но это дает слишком много поводов для воспоминаний, поэтому тема признается неактуальной, и все трогаются к репетиционному корпусу.