Плоский мир

Может быть из-за того, что сегодня с самого утра в жизни Михаила Берестова происходили серьезные неприятности, он и к полудню, возвратившись домой раньше обычного и заглянув в комнату жены, не увидел там ничего хорошего: Софья сидела на полу и собирала осколки блюда — подарок его матери на свадьбу.

— Посуда бьется к счастью, а? — осведомился он, безуспешно стараясь изобразить саркастический тон.

Они встретились глазами.

Софья ничего не ответила, собрала осколки в целлофановый пакет и водрузила его на стол; как странно, в ее движениях присутствовал неожиданный оттенок: она произвела эти действия как-то картинно, будто бы водружала памятник на постамент, — и поскольку это совершенно не сочеталось с его настроением, Михаил не испытал ничего, кроме тоски, которая так и лезла в его мозг, стараясь проглотить любые мысли.

— Да уж, день не может ограничиться только одной неудачей, хотя бы даже и крупной… обязательно последует что-нибудь еще.

— Тебя уволили?

— Нет, я сам ушел: больше так не могу. Все эти министерские штучки мне осточертели и, в особенности, программа твоего отца. Я, конечно, не в его отделе — никогда бы даже носа туда не сунул — но тогда мне тем более небезразлично, что там происходит.

— И все же тебя уволили, — произнесла она как-то медленно, — отец уже позвонил и сообщил об этом.

Михаил посмотрел на жену.

— Твой отец? С работы? Зачем ему звонить, он же здесь живет!

Софья опять ничего не ответила, только повернулась от стола и посмотрела на него. Берестов сел в кресло и сказал:

— Сам я ушел или нет — это не имеет значения, в конце концов, — но в голове его сама собой вдруг начала закручиваться одна и та же мысль, — очень осторожно, как будто прощупывая его извилины, и навязчивость ее оттого только еще более возрастала: «Великовский. Нет, он не просто так позвонил. Это он спровоцировал увольнение. Что ему стоило, хотя бы это даже и был член его семьи? Мало ли таких примеров! Ве-ли-ков-ский…», — пусть я солгал тебе. Главное то, что твой отец приложил к этому руку, — теперь я уверен в этом еще больше.

— Ты всегда говоришь мне это таким тоном, будто и впрямь твой святой долг — показать всю его подноготную, — Софья старалась произнести это как можно ровнее, но все же от него не ускользнула нотка неуверенности в ее голосе, и тут Михаил понял, что где-то в глубине души она на его стороне.

— Если я так делаю, то ненамеренно… Сегодня пятница. Ты помнишь, куда я хожу по пятницам? Помнишь, конечно. Этот домашний клуб образовывался не стихийно, но целыми этапами: все началось с того, что я и еще два моих друга, Застольный и Староверцев, (первого я знаю со школьной скамьи и служу, (теперь уже служил), с ним в одном министерстве, а второй, будучи всего на пять лет меня старше, преподавал у меня в институте право), стали регулярно встречаться по пятницам. К нам присоединилась пара служащих из министерства, а потом — еще и их приятели. Перезнакомившись, я и сам очень быстро с ними подружился, кроме того, мне все время казалось, что этих людей я вижу не впервые… И все они знают твоего отца! Я имею в виду лично. Всем этим людям когда-то приходилось общаться с ним — так уж вышло. И представь себе, каждому из них Великовский сделал нечто такое, после чего немудрено было потерять к нему уважение — они и потеряли. Ты только не подумай, что мы все собираемся лишь для того, чтобы посплетничать о твоем отце, но признаю, мы действительно часто заводим о нем разговор: фигура он заметная, и местная газетка «Три флага» едва ли не каждое его действие пытается раздуть до уровня сенсации.

Софья внимательно слушала, о чем говорил ее муж, а потом произнесла:

— Ты говоришь, каждому члену вашего клуба мой отец причинил какие-нибудь неприятности?