Планета терний

С той стороны Великой Пустоши пришли наши предки, из-за края исполинской бездны, в которой холодеет свет и вымерзает жизнь. В провале времен бескрайних блуждали они, в металлической горе стремились сквозь Ничто, пока не увидели наш Мир – страну, пустынную от горизонта до горизонта. С неба спустились они, и плугами, что выше птичьего полета, вспороли жесткую почву, и посеяли в борозды семена деревьев; из мешков, что длиннее суточного пути верхом, вытряхнули они воздух; сквозь гигантское сито процедили море и испекли из мертвого песка живые машины…

В убежище было тепло и уютно. Женщины, сутулясь на грубо сработанных скамьях, прилежно латали изношенные камзолы, чинили кожаные доспехи, людские и конские, резали из дерева кухонную утварь. Дети играли под лавками или помогали матерям в работе. Лишь одна седовласая женщина сидела недвижно, прямая, как свеча, и смотрела перед собой в пустоту. Ее негромкий голос был едва слышен сквозь шум бури, а когда люди вдобавок начинали переговариваться друг с другом – становился и вовсе не разборчив; однако она не позволяла себе сбиться. Лохматый пес положил голову на колени старухи, она почесывала у него за ушами.

Снаружи завывала буря, швырялась обломками скал в створки люка, защищающего световую шахту, – но камни с бессильным грохотом отскакивали от тяжеловесного железа.

– Да, вот что рассказывали Пращуры. Я знаю, вы не верите мне.

Но это – правда. Своими ушами слышала я эти истории из их собственных уст, еще молоденькой девчонкой, и косы мои, нынче седые, тогда были каштановыми, пышными – зато ум мой был переполнен всяческим вздором. Руки мои еще помнят, как в те давно прошедшие годы прикасались к изделиям Пращуров, словно не диковинным сокровищем были те чудо-приборы, а привычной игрушкой. И помню я, старая теперь, престарая, помню день, когда на наш мир обрушилось черное горе…

Воздух тогда еще на вкус горчил, и мы все жили в светлых, крепких домах с гладкими стенами, которые отлили Пращуры. И ветровой генератор – вы его уже не видели, разве только помните заржавленные стальные балки – в ту пору жужжал как пчелка. И наши ночи освещал настоящий электрический свет, а не дымные лучины да мерцающие свечи. И тогда мужчины и женщины работали вместе: что на полях, что по дому. И – хотите верьте, хотите нет – по очереди присматривали за детьми. А героев в ту пору не было, как и нужды в них.

Не назову, правда, нашу тогдашнюю жизнь легкой. Каждый день по какому-нибудь полю или лугу протягивался новый след дракона.

А впрочем… Пусть урожай был никудышный, пусть стада вновь и вновь разбегались в паническом страхе, пусть буря выламывала строевые леса и рушила теплицы, пусть иссякал колодец – зато мы не кричали в ужасе: «Дракон! Дракон!» Страх не витал над нами. Во всяком случае, тот страх, который знаком нам теперь: подобный туче из тяжкого песка, погребающей под собой все живое. И все-таки уже был предначертан закат, уже истекало время Пращуров – родителей и дедов старших из нас. Один за другим уходили они в свои цитадели, в пирамиды из небьющегося стекла. И там смыкали вежды, чтобы навсегда погрузиться… как это они говорили… погрузиться в грезы. Свои знания они уносили с собой, а когда сгинуло знание – умерли и машины.

У меня был друг, Герент по имени, – потом его сочли трусом и в знак этого заставили носить женскую одежду, – так вот, при Пращурах он ходил в школу и выучился на механика. Только он один и пытался следить за ветровым электрогенератором, поддерживать в рабочем состоянии. А еще беспокоило его, что подходят к концу запчасти на складах и пустеют канистры с горючим. Однако не о том хочу я рассказать, а о роковых часах, решивших нашу погибель.

День тогда был солнечный и теплый, с гор тянуло свежестью, высоко в небе кружили ласточки… Разве что земля порой вздрагивала и сотрясалась так, что звенела посуда на полках. Однако мы к этаким встряскам уже привыкли. Последний толчок был посильнее, но и он лишь всполошил скот на лугах, да еще куры, кормившиеся в палисадниках, перестали разгребать мусор, сбились в плотные скопища и попрятали головы под крылья, будто завидев скользнувшую по земле тень ястреба.

Около полудня от дома к дому вдруг пролетела страшная весть: «Ламот погиб!» Я, бросив все, поспешила к сельской площади.

Четверо наших – двое мужчин и две женщины – несли Ламота по пыльной улице, держа его за руки и за ноги. По их окаменевшим лицам я как-то сразу поняла: это не просто смерть, нас постигло чудовищное несчастье. Любопытные дети протиснулись было вперед, но те, кто нес Ламота, сурово отстранили их. А потом уложили тело на скамью.

Я тогда была совсем девчонкой, неуемной и дерзкой, не хуже парней носилась по всей округе и редко упускала случай ввязаться в какое-нибудь лихое приключение. Но на этот раз меня вдруг охватила какая-то непривычная робость. Старейшины поселка столпились вокруг мертвеца, а я все не решалась подойти к ним вплотную.