Пламя возмездия

Кордова, Испания

1869 год

Тьма шевелилась и дышала, словно живое существо. Мир, в котором теперь пребывала Лила Кэррен, был лишь тьмой. Она жила в краю вечной ночи, где она могла лишь слышать, осязать, обонять, но не видеть. Звуки вползали в нее как злобные пресмыкающиеся – эта черная пелена была им нипочем, они душили, парализовали ее волю к сопротивлению. Она изнемогала под тяжестью железного ошейника, ее донимал холод мраморных полов, от которого не мог уберечь жесткий ковер. Огромная кровать резного дерева, стоявшая в двух шагах от нее – это тоже была часть пытки – прикованная к ней цепью, Лила не могла улечься на нее – не давала цепь, длина которой была подобрана специально.

Вот плач своего ребенка Лиле слышать дозволялось – этому никто не препятствовал. Ее шестимесячный сын находился в смежной комнате. На испанский манер его нарекли Мигелем, но для нее он был и оставался Майклом. Ее младенец, это милое ни в чем не повинное грудное дитя, рожденное в любви, в доверии, как ей когда-то казалось, как и она сама, стало объектом ненависти своего отца. К ребенку регулярно приходила кормилица, ухаживала за ним, меняла ему пеленки, но Майкл почти всегда оставался один, обреченный мерзнуть и плакать, а его мать должна была слушать это и мучиться, изнемогать от боли и биться в цепях от отчаянья и бессильной злобы, от сознания собственной беспомощности. А остальные делали вид, что не слышали ни ее криков, ни стонов.

Тем временем, жизнь в этом древнем, освященном веками дворце Мендоза, шла своим чередом. Сквозь тьму прорывались голоса прислуги, занимавшейся обычной работой, шаги ее супруга Хуана Луиса Мендоза, направлявшегося куда-то по каким-то, ему одному известным делам, его крики, когда ему вдруг вздумалось излить на кого-нибудь или что-нибудь свой гнев. Временами она слышала и голос Беатрис, сестры Хуана Луиса или ее мужа Франсиско. Все родственники знали о ее заточении. Но и они были пленниками Хуана Луиса и даже не помышляли о том, чтобы сбросить эти оковы – его наследники, они никем не могли быть, кроме как его рабами.

1870 год

Раз в день ей приносили еду, всегда одно и то же блюдо – какие-то тушеные овощи с кусочком мяса. Ложка ей не полагалась и, чтобы не умереть с голоду, она была вынуждена лакать из деревянной миски, стоя на четвереньках, как животное. И Лила лакала, потому что понимала, что это необходимо, она вообще делала все, если понимала, что так необходимо – в этот тринадцатый по счету месяц ее заточения Хуаном Луисом она уже приняла решение. Она должна выжить и отомстить.

Пусть ценой невероятных усилий, но все же ей удалось хоть как-то существовать и при этом не лишиться рассудка. Так продолжалось до тех пор, пока не наступил день, когда она перестала слышать голос своего ребенка, ее сына Майкла. До этого дня она пребывала в полной уверенности, что все возможные степени злости, отчаянья, страха и ненависти уже давно достигли своего пика, но теперь, когда ее стали терзать вопросы – жив ли он, где он, не убил ли его безумный отец – это было равносильно тому, что стена, отделявшая ее от ада, приоткрылась, и она теперь знала, что там происходит. Ее боль, ее ненависть перешли в совершенно иные, уже нечеловеческие, запредельные категории. Она была настолько лишена сил, что не могла ни кричать, ни плакать, лишь напрягшись, лежать на холодном полу, руками вцепившись в ненавистный ошейник.

Так проходили часы, недели, месяцы. В конце концов, она поняла – Хуан Луис победил. Она все-таки стала жертвой тотального отчаянья.

– Лила, Лила, ты слышишь меня? – голос этот был где-то далеко-далеко, даже не голос, а испуганный шепот. – Это я, Беатрис, твоя золовка. Отзовись, ради Бога, ты жива? – английский ей давался с трудом, но Лила понимала ее.

Ее звали по имени. Ее уши слышали человеческий голос, обращавшийся к ней. Впервые за долгие годы и месяцы этой агонии она слышала свое имя из уст другого человеческого существа.

– Я… я жива.

Лила ощутила боль – ее отвыкшие от речи губы треснули.

– Беатрис, где мой ребенок? Мой Майкл?

– Тсс… молчи, ничего не говори, только слушай. Я за дверьми. Мне удалось подкупить служанку, и она открыла мне дверь в коридор, я ее просила дать мне ключ от этой комнаты, где ты сейчас, но она побоялась. Хуан Луис запугал ее, он всю прислугу запугал, – голос Беатрис дрогнул. – Он даже нас запугал.

– Майкл, – шептали кровоточившие губы Лилы. – Мой Майкл…