Пламя

Никин дом стоял на самой окраине города, и Миха, живший ближе к центру, всегда встречал её по дороге в школу. Однажды вечером, когда Ника, как обычно, пришла играть к Михе, она впервые столкнулась с горящими во тьме глазами кошки и впервые увидела Пламя.

Кошка была Михина, большая, чёрная, желтоглазая. Она напоминала Михину бабушку — такая же спокойная, мягкая, преисполненная тайны и чуть расплывшегося неотъемлемого достоинства. Дети играли в прятки в небольшом шумном доме, и когда Ника решила наперекор всем клише спрятаться под кроватью, её встретили янтарные огни кошачьих глаз. Ника оказалась в пещере, вдали от дневного света, в компании пары жёлтых звёзд. От неожиданности Ника сказала «Ой!» и выдала себя. Они с Михой вытащили кошку из её укромного местечка и вынесли на веранду к бабушке. Ника всегда помнила, как несомая ею в охапке тихая кошка тронула её локоть лапой с бессловесным ясным требованием опустить её на пол. Ника положила кошку на плетёный стул, и та неспешно переместилась на колени к Михиной бабушке. Бабушка была любимым человеком кошки.

— Отчего у неё горят глаза? — спросил Миха.

— Это она освещает себе темноту, — сказала бабушка. Кошка толстой каплей разлеглась на её больших коленях.

— А правда, что кошки служат темноте? — спросила Ника.

— Правда, — ответила бабушка. — Только не темноте, а Тьме. И не такие кошки. Наши кошки слишком маленькие, и у них почти нет клыков. Тьме служат Большие Кошки.

И Михина бабушка зачерпнула деревянной ложкой куриный суп. У Больших Кошек есть клыки, подумала Ника. Большие клыки. Для чего?

Было очень спокойно, и пахла сирень. Птицы в садах заканчивали петь, отправляясь ко сну. Кошка дремала. Играть уже расхотелось. От нечего делать Ника вгляделась в остатки супа в тарелке, и там, в кусочках моркови, курятины и лапши, она увидела Пламя.

Бабушка Михи была первой, кто умер от Пламени. Сгорел, как называла это Ника про себя. Когда через неделю после того вечера на веранде громоздкий жёлтый гроб опускали в могилу, Нике всё время казалось, что Пламя переселилось в мёртвую бабушку и горит теперь под крышкой гроба, неузнанное и довольное. Несколько незаметных язычков огня даже выбрались наружу и прицепились к верёвкам, на которых опускали гроб, и к перчаткам сотрудника похоронной службы. Но вообще-то Пламя не торопилось наглеть. Спешить ему было некуда.

В последующие дни и недели Ника делала вид, будто Пламени не было. Оно было похоже, так думала Ника, на вирусную эпидемию, а значит, взрослые должны его рано или поздно заметить и принять меры. Может быть, они его уже заметили. Ника ничем не могла им помочь, даже если бы эпидемии были делом детей.

В те дни Пламя просачивалось сквозь город миниатюрными язычками. Они трепетали на краях газет, мусорных ящиках, грязных плакатах и иногда показывались на телевизоре, когда отец по вечерам смотрел новости. Иногда по утрам их, казалось бы, нигде не было, и изо дня в день Ника пыталась думать, что Пламени не становится больше. Между тем оно распространялось. От недели к неделе разница была уже заметной. Если раньше огненные язычки появлялись и исчезали, то теперь они прочно обосновались на некоторых предметах и больше не гасли.

После похорон бабушки Миха некоторое время не появлялся в школе, и они с Никой почти не виделись. Когда Ника пришла к нему в гости, он показался ей очень грустным. Весь весёлый и шумный Михин дом помрачнел, будто бы в нём жила осень. Ника заметила, что обрывки газет на столе были старыми, стол — пустым, а ленивая кошка — печальной. Родители Михи о чём-то беседовали на втором этаже, и ей послышалось, что они говорят о Пламени. Когда Ника начала подниматься по лестнице, они умолкли, и она, покачав головой, решила остаться внизу. Миха у себя в комнате слушал пластинку и ни во что не хотел играть, и Ника через некоторое время поняла, что он тоже знает про Пламя.

— Оно сожгло твою бабушку, — бестактно сказала Ника.

— Этот Огонь выжигает самое важное, — Миха не обиделся. Он чуть-чуть вздрогнул и закрыл глаза.