Письмо

Эли Люксембург

ПИСЬМО

Каждый вечер инженер Наум Шац запирает окно тяжелыми ставнями - ни свет, ни звук не должны просочиться. Двери запирает на замок. Соседи по квартире свои, слава Богу, но их надо опасаться - не мучаются они тягостными снами о Иерусалиме.

Достает новенький японский транзистор, подключает к нему наружную антенну.

Щелк зеркальным колесиком, и вот он уже в стихии эфира. Вой, скрип, скрежет. Пискнули шесть сигналов, марш позывной грянул. Ах, этот марш! Все в нем - печаль и радость, и победная песня. Говорили Науму, будто родился марш этот на свадьбе, будто пели его солдаты наши, сажая в пустыне первую пальму.

В счастливые эти минуты одного лишь человека не боится инженер Шац деда своего. Он уж точно не донесет. Донести могут только живые.

"Во поле березонька стояла,

Да во поле кудрявая стояла..."

Будь у него транзистор попроще, удушили бы, гады, голос родины, забренькала бы его дурацкая балалайка. Глаза у Наума закрыты от напряжения и сосредоточенности. Головой готов залезть он в транзистор.

Березонька, березонька! - белый свет в детской памяти. Помнит Наум, как было ему годика четыре, бежали они всей семьей от немца. А дед уперся и ни в какую. Страшно настырный был: "Даст Бог, уцелею, дети!" Рассказывали потом соседи, будто видели старика в колоннах, что гнал немец к Заячьей балке...

Про деда Науму известно А что же родители? Из всей семьи вернулся в дождливый город, в квартиру со стрельчатыми окнами один лишь Наум. Помнит он состав с теплушками, ржаное поле нескошенное. "Мессершмиты" с черными когтями бомбили их. Помнит, орал кто-то истошно: "Даша, Клава, детей несите к дороге! Тащите же их, потом разберемся! Чей мальчик рыженький? Чей, чья, чьи? Убитых, раненых - потом, детей спасайте!"

Папа, мама, живы ли вы? Кто стоит за бумагой с сургучными печатями и красной ленточкой поперек? Ждете ли сына в горах Иудейских? А может, просто добрые люди откликнулись вызовом на письмо мое? А вы так и погибли безымянными в тот полдень у березки, во ржи нескошенной.

Слушает Наум последние известия, чувствует присутствие деда. И рад за старика. Счастлив дед, должно быть, что слышит голос Иерусалима. Сидят рядышком оба, каждое слово ловят.

Можно еще сходить к деду в местный музей краеведческий. Под стеклом лежат там миски алюминиевые, игрушки детские, фотография Заячьей балки, снятая почему-то весной в половодье. И много брикетиков оранжевого мыла со стершимся клеймом, как на старых монетах. Там же и костомолка стоит со шнеком спиральным. И желание берет тебя гнусное - руки помылить, ноги, посмотреть, как же оно пену дает, мыло человеческое?.. Обалдеть можно собственным дедом намылиться!

Ловит он голос родины, размышляет о мертвых. Всем им дает место у транзистора, не боится доноса, доверяет. И думает Наум о той тьме-тьмущей народа нашего, что так и не дождался услышать голос возрожденной родины.

Эх, дайте Науму автобус, чтоб мог он врываться на нем в любую эпоху, в любое столетие!..

Вот скачет на бедное местечко казачья банда Ивана Готы. Сам атаман с косичкой на огнедышащем жеребце. Земля гудит под казаками, ковыль стелется. "Уля-ля, хлопцы, всякого пополам, руби пархатую гниду!" Объяты пламенем мазанки, народ бежит по пыльной дороге, прикрывая руками обреченные головы. Все! Конец, не спастись. Свистят и играют казацкие сабли "Шма, Исраэль!.." Тут как раз навстречу и выкатывает автобус Наума. Резко тормозит он, берет автомат марки "узи" - шестьсот выстрелов в минуту - и дает длинную очередь. И летит вся эта сволочь кувырком через уши своих жеребцов - да в ковыль. И сажает потом Наум в автобус насмерть перепуганное местечко, и привозит всех в сегодняшнюю Нетанию, скажем. В гостиницу на берегу моря. Первый день они купаться будут, на пляже загорать. Бульончик цыплячий к обеду, рыбка фаршированная. И повезет их Наум дальше, в экскурсию по стране... И где угодно остановится. Пусть выходят, руками пощупают: вот она, страна наша! Ради этого стоило терпеть! И работал бы Наум на своем удивительном автобусе хоть тысячу лет, не надоело бы. Да, но как быть, если спросят люди: а сам ты, приятель, где проживаешь. В Хайфе? Или в Иерусалиме? Или кибуцник ты? И что им Наум ответит? Что живет он в дождливом городе, погибая от отчаяния. А все это бред, галлюцинации. И чувствует порой обольстительный соблазн самоубийства. Как оглянется вокруг - ставни глухие, дверь на замке. Призрак собственного деда готов подозревать... Но нет, убить себя глупо. До родины осталось рукой подать. Умереть на пороге родины!? Немного терпения - и станут пускать, никуда не денутся. Подарки еще в дорогу давать станут, на руках до границы понесут.

"Вы слушаете радиовещательную станцию Израиля из Иерусалима. В заключение нашей передачи следующее сообщение..."

Ни черта не слышно! Всем ухом прилип Наум к своему "японцу".