Пиршество у графини Котлубай

Трудно определить с полной уверенностью, что укрепило мои близкие отношения с графиней Котлубай,— разуме­ется, говоря о близких отношениях, я имею в виду ту нич­тожную степень сближения, какая только и может сущест­вовать между знатной светской дамой, аристократкой до мозга костей, и человеком из кругов достойных, поря­дочных, но всего лишь мещанских. Я тешу себя надеждой, что, быть может, определенная возвышенность суждений, которую иногда удается мне проявить в благоприятных обстоятельствах, глубокие воззрения и некоторая склон­ность к идеализму благорасположили ко мне привередли­вую графиню. Ведь я с детства ощущал себя мысля­щим тростником, для меня характерна была тяга к воз­вышенным проблемам, и часто долгие часы проводил я в размышлениях над предметами высокими и прекрас­ными.

Таким образом, моя бескорыстная любознательность, благородство мышления и романтическая, аристократиче­ская, идеалистическая, слегка анахроничная в наше время направленность мыслей открыли мне, как я предполагаю, доступ к птифурам графини и к ее легендарным победам по пятницам. Она выступала патронессой на благотвори­тельных базарах и преклонялась перед музами. Вызывала восхищение ее бурная деятельность на ниве милосердия — широко славились ее благотворительные чаепития, ар­тистические five o’clock, на которых она выглядела словно некая Медичи, и вместе с тем всеобщее любопыт­ство привлекала малая гостиная ее дворца: в этой

замечательной малой гостиной графиня принимала только избранных, весьма ограниченный круг по-настоящему близких людей, к которым она относилась с полнейшим доверием.

Но больше других славились у графини постные обеды по пятницам. Эти обеды служили ей, как она сама говори­ла, передышкой в полосе повседневной филантропии, были чем-то вроде праздника и воспарения.

— Я хочу иметь что-нибудь и для себя,— с печальной улыбкой сказала графиня, приглашая меня в первый раз, два месяца назад, на один из этих обедов.— Прошу по­жаловать ко мне в пятницу. Немножко пения, музыки, несколько самых близких людей — ну и вы... и поэтому в пятницу чтобы не было даже намека на мысль о мясе,— она слегка вздрогнула,— об этом вашем вечном мясе, об этой крови. Слишком много плотоядности! Слишком много мясных испарений! Уж и счастья не видите, счастья — кроме как в кровавых бифштексах, уклоняетесь от поста — мерзкие мясные объедки вы пожирали бы беспрерывно целыми днями. Я бросаю перчатку,— добавила она, изы­сканно щуря глаза, как всегда многозначительно и симво­лично.— Я хочу доказать, что пост — это не диета, а пир­шество духа!

Какая честь! Оказаться в числе десяти — пятнадцати знатнейших особ, которые удостоены чести посещать постные обеды у графини! Мир высшего света всегда притягивал меня и гипнотизировал, а тем более мир обедов. Возможно, тайной мыслью графини Котлубай было выст­роить нечто вроде нового бастиона Святой Троицы против современного варварства (недаром кровь Красиньских тек­ла в ее жилах) — должно быть, она следовала глубокому убеждению, что родовая аристократия призвана не только придавать внешний блеск балам и приемам, но и во всех областях, как духовных, так и художественных, силой сво­ей высшей породы способна обеспечить себе духовную автаркию — то есть самоудовлетворение,— и посему для претворения в жизнь идеи подлинно возвышенного салона достаточно в любом случае создать салон аристократи­ческий. Это была мысль архаичная, несколько боговдохно­венная, но, во всяком случае, в почтенном своем архаиз­ме невероятно смелая и глубокая, каковой, безусловно, и следовало ожидать от наследницы древнего гетманского

рода И действительно, когда за столом в античной трапезвдали от трупов и убийств, от миллиарда зарезан­ных волов представители стариннейших родов под предво­дительством графини воскрешали платоновские пиры — казалось, что дух поэзии и философии витает среди хру­сталя и цветов, и слова, будто зачарованные, сами склады­ваются в рифмы.