Пират в моих объятиях

В ту весну 1716 года в Биллингсгейтской гавани царило затишье: несколько рыболовецких судов, давшие течь плоскодонки у причала и скучающие чайки, слишком ленивые и даже не встречающие заходившие в гавань лодки, чтобы поживиться треской. Когда надвигающийся шторм загнал сюда старый, обветшалый шлюп, он стал предметом досужих пересудов.

– Какое убогое суденышко, – в задумчивости заметил Джозеф Доун, мировой судья, стоявший у причала в компании мужчин.

Он поднял голову, наблюдая за солнцем, которое, пробиваясь сквозь завесу грозовых туч, садится за горизонт, окрашивая воды Массачусетсского залива сначала в золотистые, а потом в бордовые тона. На фоне закатного неба паруса шлюпа вспыхнули ярким пламенем. Доун смотрел на них сквозь облако табачного дыма. Затем, вытащив изо рта трубку, спросил:

– Кто, вы говорите, его хозяин? Парень по фамилии Беллами?

Уильям Смит, только что причаливший после долгого, но весьма удачного дня, проведенного в море – он забрасывал на мелководье сети, – бросил швартовы стоявшему рядом с Доуном человеку. Выбравшись из своей провонявшей рыбой лодки, Смит присоединился к компании.

– Да, Беллами, – проворчал он, наматывая канат на один из шатких столбов, поддерживающих причал. – Он из Девона. Так мне сказал Джон Ноулз.

– Из Девона? Понятно… Только что он здесь делает?..

– Говорят, пытается вызвать интерес к поискам сокровищ.

– Ну и ну!.. Охотник за сокровищами? Ты шутишь, парень!

– Так мне сказал Ноулз.

– Ноулз? Да что он знает? Всегда только распускает слухи да мутит воду. – Доун сжал зубами трубку. – Я ему верю не больше, чем его легкомысленным дочкам.

Но благочестивый, убеленный сединами пастор Трэт думал иначе – уж он-то знал, почему такой наглый авантюрист, как Сэмюел Беллами, решил бросить якорь в Биллингсгейтской гавани.

– Он сам дьявол! – сказал Трэт своей пастве в это воскресное утро. – Не сомневаюсь, что он накличет на нас беду!

И судя по всему, дьявол уже сделал свое дело: прихожанки в чепцах, игнорируя проповедь, шептались о капитане из Девона. Похоже, предсказания отца Трэта начали сбываться.

– Не понимаю, на что ты надеешься, Джейн. Говорят, он будет здесь лишь до тех пор, пока не улучшится погода, – прошептала Тэнкфул Ноулз, делая вид, что поглощена чтением сборника церковных гимнов.

– На что надеюсь? Вот увидишь, сестра… Обещаю тебе, что к концу недели я полностью завладею его вниманием, и меня совершенно не беспокоит погода. Если надо удержать его здесь, то пусть Господь пошлет нам дождь на все лето.

На них стали оглядываться. Пожилые дамы смотрели на девушек с неодобрением, а молодые женщины задавались вопросом, чем вызван их громкий шепот и сдавленное хихиканье. Пастор же взглянул на них с явным осуждением.

– Но, Джейн, отец Трэт говорит, что в нем сидит сам дьявол, – чуть тише прошептала Тэнкфул.

– Я знаю, дурочка. Но это делает его еще более… привлекательным. Будет очень жаль, если он окажется таким же заурядным, как и все прочие.

– Ну это уж слишком, Джейн. В конце концов, ты уже дала слово другому…

Вскинув брови, Джейн молча посмотрела на сестру.

– Возможно, он приплыл с новостями из Англии, – предположила Мария Холлет, сидевшая на скамье за спинами сестер. – Вы не можете утверждать, что в нем сидит дьявол, только потому, что он не пришел на службу. Возможно, у него имелись на это свои причины.

– Мария, попридержи язык! Ты слушаешь его преподобие! – Сурового вида женщина, сидевшая рядом с Марией, бросила на сестер Ноулз испепеляющий взгляд. Затем снова посмотрела на опущенную златоволосую головку своей племянницы. – Он не привез ничего, кроме неприятностей, и если у вас, девочки, есть хоть капля здравого смысла, то вы будете держаться подальше от него! – Она понизила голос, чтобы ее слышала только Мария: – Дерзкие девчонки! Такие разговоры в воскресный день…

Но строгая дама напрасно отчитывала свою племянницу. Мария Холлет думала лишь о Джонатане Дрэтхеме, своем, как она надеялась, поклоннике, и не проявляла ни малейшего интереса ни к красавцу капитану, ни к затянувшейся проповеди преподобного Трэта, говорившего об отпущении грехов тем, кто предавался плотским утехам.