Пилюля

15 февраля 2005 года.

Как там Коля Ларионов сказал? – "Мудрость приходит с годами, но иногда годы приходят одни."

Ухмыльнувшись, я глянул на раскрытую книгу-фотоальбом. "От руководства футбольного клуба "Зенит""- поясняла имя дарителя открытка. С открытой страницы книги на меня смотрел я. Только помоложе. И много фоток под заголовком "Отец наших побед". Вот я – молодой полузащитник. "Зенит", "Адмиралтеец", "Динамо".

Вот бы вернуть то время…

Отложил книгу. Вперил взгляд в потрескавшеюся больничную побелку, как в завихрения Млечного пути. Прекрасный фон для воспоминаний.

"Если бы вернулся назад, мог бы кое-что изменить… И в своей жизни, и у других… Инга. Жить бы тебе да жить… Федя… Да, Федю мы с Лобановским… Эх!.. И Толю Кожемякина мог бы спасти. Он в сборной СССР тогда был, а я тренером. И Стрельца… хотя, нет. Я в пятьдесят восьмом, когда он сел, вообще никем был. Вот если б я в кого другого пораньше попал, то да".

Только я это подумал, как в глазах потемнело, дыхание остановилось. Всё…

Послышались голоса. Много. Человек десять, наверное.

– Тихо вы… – цыкнул кто-то над головой.

Открываю один глаз, второй закрыт повязкой. Фокусирую изображение. Крепкий мужик с залысинами, улыбаясь, машет мне лапищей и говорит:

– Ну чё, Харий, живой?

– Какой Харий? – хочу я спросить, но только слегка покашливаю.

– Мы ведь Ленинград вчера дожали. – продолжает "лысеватый":

– 13:1. Да, – крякает он довольно. – Тебе в концовке прилетело в лоб. Помнишь?

Я верчу головой в стороны типа "нет, не помню".

– Василий Иосифович как заорёт на директора стадиона: "Машину…" – тут он остановился, не рискнув закончить продолжение просьбы в присутствие суровой женщины в белом халате. Народ понятливо загудел.

– Нормально всё с тобой будет. Палата вот отдельная. Недельку отдохнёшь, Исаев пока постоит, – Дядька помахал кулаком в сторону улыбнувшегося немолодого крепыша, и продолжил:

– Нам пора, Харий. Мы тут тебе витамины принесли. (Передо мной закачалась авоська с мандаринами.) Ну, пока. Нам в Челябинск завтра лететь. Василий Иосифович самолёт дал. Не подведём ВВС! – крикнул старшой и поглядел на массовку.

– Не подведём, – дружно крикнула массовка.

Открылась дверь, посетители начали выходить в коридор.

– Еси весельс, – крикнул, улыбнувшись, какой-то прибалтийского вида парень.

Я на всякий случай кивнул в ответ, типа "ага".

Шайба? Хоккей? ВВС? Хрена себе.

Оставшись один, я с трудом сел, увидев в мусорном ведре комок слипшихся ваты и бинтов тёмно-бордового цвета. В голове пронеслось:

Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве.

Да… Попал я конкретно. Кто я? Где я?. Какой-то я не такой. Молодой и безпузый.

Тут вошла молодая, симпатичная, худенькая медсестра.

Халат с завязками сзади, – подумал я, – из хирургии, наверное.

Протягивает мне лекарство и эмалированную кружку с водой:

– Примите пилюлю и ложитесь.

Пилюлю. Пипец. – думаю.

Сестричка участливо улыбается взяв кружку, стоит и не уходит.

Пауза затянулась. Тут я вслух произношу, корёжа голос:

– Уважаемая… – и, запинаюсь, не зная как продолжить. Вдыхаю-выдыхаю. Говорю проговаривая каждую букву:

– А что со мной случилось? Ничего не помню.

– Вас вчера шайбой чуть не убило. Борис Моисеевич сказал, если б в висок, то всё. – Стукнула пальцем в висок и развела руки в стороны, всплеснув ладонями.

Артистка что-ли?

– А так, только бровь разбита и глаз заплыл. – смотрит внимательно и не уходит.

Настырная. Чего надо-то.

Тут я, чуть прокашлявшись, спросил, запинаясь:

– А какое сегодня число… и месяц… и год.

Пока я говорил глаза сестрички округлялись…

"6 января 1950 года." – сглотнув, сказала она. И, сочувствующе покачав головой, вышла.

Лежу вот. В потолок смотрю. Думаю.