Пиар диктатора

Марина Мурсалова

Сборник рассказов

Убедившись в том, что в доме никого нет, Штольц достал с полки старую затертую книжицу. Как истинный ценитель, раскрыл ее не сразу, подержал некоторое время в руках, внимательно разглядывая все трещинки и царапины на поверхности обложки.

Такие люди, как Штольц – известные коллекционеры раритетов – делают погоду на любом аукционе. Там, где появляется Генрих Штольц, наступает заметное оживление торгов. Правда, сам он ничего от этого не выигрывает, как раз наоборот. Стоит ему только заинтересоваться какой – нибудь вещицей, пускай, самой пустяковой, как цена на нее взвинчивается до баснословной отметки. Устроителям впору платить ему дополнительные комиссионные.

На последних торгах Штольц не участвовал, – заблаговременно ознакомился с каталогом и послал своего агента. Он пожалел о том, что раньше этого не практиковал. Хотя, что и говорить, ему всегда доставляло удовольствие присутствовать на аукционе лично. Пройти весь путь, с момента первой обозначенной суммы, испытать волнующее чувство соперничества, борьбы за право обладания, и, наконец, – ощутить вкус победы, читая в глазах поверженных конкурентов отчаяние и разочарование, – это доставляло ему невыразимое моральное наслаждение, и заставляло относиться к добытому антиквариату с особой любовью и нежностью. Такие чувства он не испытывал, наверное, даже к собственным детям.

В последнем каталоге его внимание привлек всего один лот – старая записная книжка немецкого оперного певца Поля Девриена. Как ни странно, больше ни у кого из присутствующих на аукционе, по словам агента, она интереса не вызвала. Скорее всего, по одной простой причине, что покупку совершал не сам Штольц. Записная книжка принадлежала потомкам аккомпаниатора известного тенора, и что на самом деле содержал этот документ истории, знали не многие.

Отец Генриха Штольца был поклонником творчества Девриена. Он сам мечтал о карьере оперного певца, но война перечеркнула все планы студента третьего курса консерватории. Он участвовал в военной кампании в составе антифашистской армии, был в плену, причем дважды. После фашистских застенков попал в руки к советским солдатам. Пять лет русских лагерей, – отец недолго пожил после перенесенного ада. Он рассказывал, что на строительстве канала гибло народу не меньше, чем на войне.

Война…странное, ужасное время. На какой – то срок люди надели звериные маски, словно в них неожиданно проснулись все забытые получеловеческие инстинкты. Цвет крови застил глаза, а безнаказанность совершаемых гнусных злодеяний позволила с легкостью отмести святые законы нравственности, благодаря коим человек и был, в сущности, причислен к высшей касте, способных мыслить, существ. Человечество, говорят, развивается по спирали. Но, к сожалению, с каждой спиралью оно становится все более изощренно в своих садистских проявлениях.

Генрих надел очки, раскрыл книжку. Вся она была испещрена мелким, убористым почерком. Апрель 1932-го. Числа, даты каких – то мероприятий и встреч, может даже, любовных. Вот, например, «Патрисия, тел…».

Написано, вопреки обыкновению, размашисто, неразборчиво, торопливо, словно на ходу. А это «Марта, ровно в три у К.»? В какой – то момент Штольцу стало неловко, словно он вторгся без спроса в чужую жизнь.

Он провел рукой по коричневой фаянсовой обложке. Эта записная книжка принадлежала незнакомому человеку, но у него было впечатление, что он прикасается к вещи, принадлежавшей отцу, ко времени, в котором тот жил.

Штольц подумал о том, что к старости все становятся склонными к философии и, конечно же, к сентиментальности.

Явно растягивая удовольствие, в который раз неторопливо перелистал. Штольц был вполне доволен приобретением. Он даже позволил себе слегка поиронизировать: не выходя из дома, сидя у камина и попивая шнапс, он листал страницы времени…

«Бог мой, – бросилась ему в глаза запись, – спаси Германию! Это чудовищно!!!» Вот оно! Штольц насторожился. Здесь и далее записи без хронологической упорядоченности, просто, – отрывистые фразы, перемешанные с другими деловыми отметками. Судя по тону, эти заметки делались, видимо, в моменты особого эмоционального порыва.

«Впервые встречаю до такой степени самовлюбленного истукана. Он с пеной у рта доказывает, что аплодисменты, которыми его встречает толпа полуграмотных фанатиков – лучшее доказательство его феноменальных способностей. Какая наглая самонадеянность!»