Песни белых китов

Молнии ударят в четверых. Первым вскипятит местного рыбака, второй — секретаршу (и немного вертихвостку) из местного отделения Госбанка. Еще две жертвы в городе проездом, юноша и девушка, счастливые-пресчастливые, и они много улыбаются в тот день, и никто их не знает, пока небо не почернеет и не разразится гроза.

Больше всех повезет рыбаку — он отделается шумом в ушах; чуть меньше секретарше, ожерелье которой расплавится на шее точно масло на сковороде. Неизвестного парня убьет на месте, а его спутница…

Ее появление вырвет Ли из годичной бессонницы, похожей на запой. Вот только недавно были запотевшая кружка и молния за окном, и вот уже барабанит чье-то сердце в стетоскопе, а опаленная плоть поднимается и опускается едва заметно — будто украдкой, исподтишка, будто там, внутри, что-то копится, собирается, варится. Кажется, еще немного, и кожа проломится изнутри, и дыхание вырвется раскаленным облаком пара. Лицо девушки — до жути чистое, а горло до жути черно, как черна ночь за стенами больницы — гремучая, промозглая. Ли поищет свой халат, который оставил дома, а найдет лишь обгорелый женский шарф, белую шляпку и белые перчатки, белые перчатки, белые перчатки — они затроятся в усталых глазах Ли, как сумасшедшие камертоны, по которым кто-то лупит и лупит, пытаясь настроить струны ускользающего мира.

Гроза стихнет снаружи, и девушка поплывет между чем-то и ничем, изредка выныривая ради короткого жадного вдоха, а Ли забурчит себе снова и снова под нос: «Какая же она была миленькая». Когда незнакомка проснется несколько недель спустя, он словно подытожит: «Прежней ты уже не станешь». И даст номер больницы — на случай, если молния все-таки бьет дважды в одно место и придется снова что-то залатывать, замазывать или зашивать.

Минует шесть зим. Девушка, Ив, уедет за горизонт и примется оттуда звонить Ли, и говорить хрипло, иначе она теперь не может, но ласково-ласково. Ив, некрасивая Ив, немиленькая Ив, странная Ив, заболтает во сне, и сама о том не узнает. Посапывая, она расскажет бессоннице Ли, как поет красивые песни для некрасивых дам, и грустит вместе с ними, и бродит вместе с ними под отощалой луной. Раньше Ив никогда не пела, не любила петь, а теперь хочется, очень хочется, будто забыли в горле тлеющий уголек, и он дразнит, хотя говорить тяжело и есть тяжело, не то что выводить длинные, как серпантин, ноты. Со временем Ив запоет людям побогаче, и они купят ее, а она — их: красивые вещи, красивые знаки, красивых мужчин. Песни Ив странные — о белых китах, которые слышат друг друга через сотни километров, но Ли все равно однажды сорвется в ее солнечный город. Вот только недавно были светлая, как мел, палата и листопад за окном, и вот уже громыхает старый автобус, громыхает гулко, неровно, точно сбившееся с ритма сердце, а воздух нагревается, нагнетается, наплывает горячими волнами. Кажется, еще немного, и Ли засвистит — не то от зноя, не то от предвкушения, — точно закипающий чайник.

Ли разыщет изувеченную девушку, которая поет красивые-красивые песни и говорит во сне, но — но в солнечный город придет гроза. И темнота падет гремучая, промозглая, и у Ли опять затроятся перед глазами белые перчатки, потому что Ив его не узнает — ах, Господи, какой врач? — потому что в бутылке подарочного вина слишком много для одного и слишком мало для того, чтобы успеть остановиться.

Минует еще шесть зим, и песни Ив подурнеют, и сама она утомится от своего тлеющего уголька, а Ли — от своей бессонницы. И все равно Ив будет ему звонить, скользя в дреме на шелковых простынях, и все равно он не сможет спать и станет слушать, как в глубинах океана слушают друг друга призрачно-белые, как мрамор, киты. А однажды Ли и Ив увидятся снова — когда фотография с ее свадьбы появится на страницах газет, и Ли вежливо улыбнется, и пробурчит под нос: «Какая же она была миленькая».

И через пару дней, в страшную грозу, Ли сожжет свою больницу. Вот только недавно мирно попискивали приборы и шаркали сонные медсестры, и вот уже воет сирена, воет страшно, резко, точно гончая, сорвавшаяся с петли. Лопаются перекрытия, скручиваются остовы коек, дрожат и поскрипывают стекла.

Ночь воцарится гремучая, промозглая, а спящая Ив позвонит в сгорающий дотла коридор и расскажет огненной тишине слова, которые раздуют жертвенные костры Ли до небес.

А еще через несколько дней молодожены сядут в сверкающий драндулет, который умчится в тающие на солнце города, а Ли, ненавидя себя, начнет опять бродить у оплывшего, в гари, больничного телефона и ждать звонка, которого не может быть. Ли только увидит фотографии, где Ив в шляпе и троящихся белых перчатках, где муж и драндулет, где будто расцветают сны Ив, где на заднем фоне снимков — за фигурами отдыхающих, за памятниками и парусниками, за тропическими, изнемогающими лесами — плывут белые, как снег, киты. Они кричат, долго и протяжно, а Ив понимает их и улыбается, а Ли не понимает, и ему этого отчаянно-отчаянно не хватает.