Первые десять вдохов

В самом центре Манхэттена, на слиянии Бивер и Уильям-стрит стоял восьмиэтажный треугольный дом из красного камня. Он был настолько хорошо известен всему миру, что любая история, рассказанная о нем, в нем, о его жителях или его жителями покажется сказочной, вымышленной и нереальной.

На третьем этаже дома располагалась просторная квартира-студия с мягкой и светлой гостиной, где скругляющиеся, повторяющие очертания фасада здания, стены, теплый дневной свет и широкие оконные проемы создавали почти осязаемый атмосферный уют. Крошечные пылинки, роящиеся в случайном луче солнца, так удачно пробившемся сквозь окружающие дом небоскребы, добавляли жизни. А густой и разномастный шум улицы, просачивающийся в квартиру через приоткрытые окна, делал её, несмотря на пустоту, спокойной и приветливой.

Она не была похожа на жилую.

На почти восьмидесятиметровую гостиную приходилась всего лишь тройка лаконичной мебели. Очень важной мебели. Нельзя в нашем повествовании не уделить этой троице достаточно внимания. Иначе она может рассердиться и не сыграть свою важную роль.

Итак. Стол и стул – это одна единица, их нельзя разделять. Стол – двухметровое скопление полированного, струящегося по всем утекающим в пространство граням, красного дерева, которое помнило тонкие пальцы своего испанского творца, без единого изъяна, скола или червоточины. Стул – такое же, словно пританцовывающее рядом с другом изваяние с изящной изогнутой спинкой. Глядя на них невозможно было поверить, что бездушная мебель может выражать в такой степени превосходство и надменное безразличие. Отделанные вставками из тонких малахитовых пластин, инкрустированные крошечными рубинами в металлических углах столешницы и спинки и украшенные на извилистых ножках изысканной резьбой – они не нуждались в человеке. Это люди нуждались в них. Трудно представить, сколько боли радости и отчаяния повидала эта парочка, какие перипетии власти и разврата смешивались вокруг них и на них. И вот сейчас, они, как прожившие жизнь мудрецы, приобретя богатый опыт и не растеряв ни на йоту своей красоты и надменности, стояли здесь, посреди Манхеттена и благосклонно смотрели на мир.

Кресло – второй приземистый участник мебельного триптиха. Оно выглядело очень дорого. Тонкая изумрудная кожа, нежная как лепестки роз и невинная как шерсть ягненка, приглашающе блестела в мягком дневном свете. Кресло стояло на точно выверенном расстоянии от стола так, что сдвинь его хоть на сантиметр, и в комнате начнется хаос. Но в этом месте некому было двигать кресла, поэтому хаос не случался никогда.

Оттоманка – тонкая, изящная, такой же изумрудной кожи, как и кресло, красотка. Узкая, без спинки, а только с двумя изогнутыми подлокотниками по торцам она стояла строго за креслом, всем своим видом выражая холодность и безразличие к происходящему в комнате. Внутренняя самодостаточность и красота не позволяли ей опускаться так низко в людской мир.

Эта троица возвышалась посреди огромной комнаты так выверено и точно, что могло показаться, что на выверенность расстановки потрачен не один десяток часов, а, возможно, и пара шаманских ритуалов.

Винтажность происходящего дополняли две квадратные белые, в тон стенам, колонны, стоящие в разных концах гостиной, и серый мягкий, как раз той самой нужной мягкости, ковер, который заполнял всё пространство пола, от края, до края.

Пожалуй, всё. Теперь, когда мы внутри, можно начинать.

Секретарша – аккуратненькая, немного шмыгающая носом девушка, провела Адель сразу в кабинет. Она хорошо говорила на ломаном русском, была очень услужлива и старалась все время улыбаться. Адель подумала, что девушка очень молоденькая и, возможно, это её первое место работы. Как маленькая мышка в плоской, совсем без каблука, обуви она бесшумно топотала вокруг клиентки, усаживая её в кресло и предлагая кофе.

– Спасибо, не беспокойтесь, – ответила Адель, тоже почему-то на русском, хотя понимала, что девушке будет комфортнее, если она начнет говорить по-английски, – мистер Крестовский надолго задерживается? У меня не очень много времени.

– О, нет, нет, – вспорхнула руками секретарша, – буквально пять минут, он звонил и приносил свои извинения.

– Хорошо, – Адель вздохнула и отвернулась к окну. Несмотря на усталую доброжелательность, которую она испытывала ко всему миру, к данной конкретной мышке она переживала только спокойное равнодушие.

Поняв гостью без слов, девушка быстро удалилась.

Вкусно. В кабинете пахло вкусно. Адель нравилось. Ей неожиданно представилось, как она стоит у окна в длинной белой мужской рубашке на голое тело и курит, расслабленно глядя на город. Хотя она не курила. Не курила? Что это? Почему её обеспокоило курение, а не то, что ей захотелось стоять голой в кабинете психиатра. Адель провела ладонью по лбу. Какой глупый образ.

Ожидание не продлилось долго. Мистер Крестовский сдержал обещание. Ровно через пять минут где-то вдалеке громыхнула входная дверь, и на пороге появился мужчина.