Перстенёк с бирюзой (СИ)

– Пошла! Пошла, родимая! – Тощий дядька нахлестывал лошаденку. – Ваньша, ступай, выведи!

Парнишка в мохнатой шапке проворно соскочил с соседнего возка и метнулся помочь животине: та послушалась, и, угнув шею, потянула свою поклажу – сундуки, мешки и людишек.

И не сказать, что груз велик – баба, да девка, да пара сундуков, да мешки с мягкой рухлядью – но в распутицу и такое тяжко, иной раз неподъемно. По ранней весне да по лесной дороге – завсегда трудно. Тут и грязи, и снега рыхлого в достатке, а промеж того и крупчатой наледи под полозьями.

Хочешь, не хочешь, а ехать надо. Вот и шел последний перед теплом обоз в пяток возков, шел тяжко, неторопко: лошаденки упирались, люди кутались в одежки, чтоб не зябнуть по лесной сырости.

– Ваньша, ты иди на задок, – щербатая тётка, что сидела на самом краю соседнего возка, манила парнишонка. – Вона, кожух на себя кинь, простынешь. Видал зима-то? Лютая, весну не пускает.

– Вот дурья башка, – хохотнул незлобливо тощий возница. – Была б теплая, куда б ты уехала? Потонули в грязи и делов-то.

– Ты не потонешь, – отбрехивалась лениво бабёнка. – Чай, такое-то не тонет.

– Вона как, – хохотал тощий. – И куда ж такая языкастая едет? Кому докука в дом?

– Брехун, – баба хмыкнула. – К сыну еду. Прошлым месяцем женка его опросталась четвертым, вот и позвали в подмогу. Он в Сурганово своим домком живет. И надел немалый, и от Порубежного далече.

– Что далече, это хорошо, – дядька оправил худой пояс на зипунке. – Место тяжкое. А ведь и там людишки живут.

– А почему тяжкое, дяденька? – подала голос пригожая молодая девица.

– А потому, красавица, – тощий обернулся и заулыбался, глядя на милаху. – В Порубежном всякий день страшно. То из-за реки напасть, то сбоку из Гольяново. В крепости почитай все вояки. И бабы, и старики, и детишки. О мужиках и разговору нет, голову откусят и прощай белый свет, медовуха и блинки ноздрястые. Ты, никак, в Порубежное? Почто? Иных мест мало?

– Ты вожжи-то крепче держи, болтун, – осадила говоруна баба со стылым взором. – Не пугай да и напраслину не возводи. В Порубежное мы к боярину Норову.

– Да ну-у-у, – мужик сдвинул шапку со лба и смотрел малость испуганно. – К боярину Вадиму? Силён мужик, слов нет. Уж сколь годков ворога кромсает. Покамест далее Порубежного никто не прошмыгнул. Знакомец он тебе? Или родня?

– И не так, и не сяк, – баба отвернулась, потуже стянув концы теплого платка. – Не видала его досель, а вот позвал к себе на житье, в дому хозяйствовать.

– О как, – мужик удивился. – Взял и позвал? Боярин Вадим? У него в крепостице случайного люда нет. Все наперечет и всех по имени.

– Чего прилип, смола? – злая баба отругивалась. – Мужа моего покойного он знал. По боярскому сословию знакомство водили на подворье у князя Бориса.

– Дяденька, а какой он, боярин-то? – девица подалась ближе к тощему, выспрашивала. – Старый? Лютый? В Шорохово говорили, что недобрый.

– Как и обсказать не знаю, – вздохнул мужик. – Молодой, а как старик. Глазюки стылые, лик мертвый. Однова только и видал, как он улыбкой ощерился, так тому уж года три, не меньше.

– Настасья, сядь ровно, – одернула баба. – Языком не мели, космы прибери, растрёпа.

– Сейчас, тётенька, сейчас, – Настя принялась убирать кудряшки, что так не ко времени повылезали из-под теплого плата.

– Стало быть, племянницу в Порубежное везешь? Не жаль девку? – завздыхал тощий.

– И чего ты выспрашиваешь? Вон на дорогу гляди, чай, не сухота, увязнем, – ворчала злая тётка.

– Так всю дорогу и молчать? Глянь, вокруг грязи-то, ужель на такое любоваться? А тут и людей послушать, и самому рассказать. Чего злобишься? Ай обидел кто? – мужик тоскливо глядел на ворчунью.

Та никакого ответа не дала, нахохлилась, а вот Настя обняла злую тётку, прижалась головушкой к ее плечу и зашептала тихонько:

– Тётенька Ульяна, не печалься. Ужо мы с тобой не пропадем, управимся. Я подмогой буду, веришь? Все сделаю, как ты скажешь.

– Молчи уж, помогальщица, – завздыхала Ульяна. – Как еще сложится… Слыхала, что про Норова говорят? Суровенький. Такому, поди, и не угодишь. Ты вот что, Настасья, помалкивай, где надо стерпи, язык за зубами удержи. Иного места для житья у нас нет. Не придемся ко двору, тяжко нам будет.

– Тётенька, так боярин сам позвал к нему жить, неужто выгонит? – Настя брови изогнула горестно, вздохнула тяжко.

– А кто его знает? Вожжа под хвост попадет, и выкинет. Ну да ладно, чего ныть-то? Чай, не впервой с большим хозяйством управляться. Тут я любому нос утру. А ты, Настька, при мне неотлучно до той поры, пока не обживемся, не принюхаемся. Работу свою делай и воздастся.

– Чего шепчетесь? – тощий никак не унимался, крутил башкой. – Ты вот не обижайся, но сказала, что боярского сословия, а сама в приживалки подалась. Как это?

– Ты кто есть, чтоб меня выспрашивать? Умойся допрежде, пёс шелудивый, с боярыней говоришь, – тетка Ульяна сказала тихо, но так, что тощий вжал голову в плечи и отвернулся поскорее.