Перевалы

АЛЕКСАНДР ЕВСЕЕВ

ПЕРЕВАЛЫ

Мне думается - главное для каждого человека, это определить свое назначение в жизни. Иными словами, найти любимое дело. Какое - неважно. Можно у тисков стоять, слесарить. А можно у подрамника - картины писать. И не обязательно получать разные премии и награды, хотя оно, конечно, лестно. Да что там - иной раз и необходимо, как глоток воды в летний полдень, чтоб твой труд оценили, если он хорош.

Заслуженная похвала новые силы придает, верно ведь? Ну, а ежели и не похвалят, так пережить можно. Важно, чтобы в руках было твое дело, наиглавнейшее для тебя. Тогда появляется у человека гордость и уверенность в себе. И как бы его судьба ни трепала, ни вертела, а он обязательно на ноги встанет. Не ляжет, не согнется, нет... Прямо будет стоять и гордо смотреть на мир. Только вот не каждый и не всегда в молодые годы может найти самостоятельно свое главное дело. Тут часто нужна помощь людей опытных, умных, строгих и добрых. В детстве и юности человек - что воск. Разное слепить можно. А кто лепит? Жизнь лепит да близкие люди: родители, учителя, товарищи. И ежели что-то не так, то лепка получается иной раз просто уродливая. А переделывать всегда труднее, чем делать заново...

Я об этом речь веду неспроста. Сам из тех, кого приходилось переделывать, кого жизнь поначалу слепила наперекосяк - глянешь и ахнешь. Да и немало таких было в старопрежние времена. Но давайте по порядку.

Родился я в Москве за десять лет до Октябрьской революции. И в пять лет остался круглым сиротой.

Отца вовсе не помню, а мать - чуть-чуть. Сиротская доля во все времена горька. А тогда... Ласки, привета или доброго слова ждать не приходилось. Зато голода, холода, побоев да унижений - сколько угодно. Приюты были сиротские в Москве - Рукавишниковский, Подкопаевский и другие. Названия тем приютам давались по фамилиям богатых людей, больше купцов, на чьи деньги строились или содержались "богоугодные заведения". Устроители приютов свою выгоду имели. Откроет - ему слава. О бедных, дескать, заботится, за обездоленных душой болеет. Глядишь - и медаль на сюртуке. К тому же - отпущение грехов.

У богатеев капиталы-то неправедным, а то и преступным путем нажиты. Награбит миллионы, а на приют пожертвует крохи - вроде и откупился от божьей кары по дешевке...

У приютов тех мрачная известность была. Воспитатели, наставники, начальство - сущие звери. И где только находили таких, ума не приложу. Что ни день - побои, карцеры, "безобеды"... А кормили так худо, воспитанники едва ноги таскали. Попадет какойнибудь бедолага в карцер на воду без хлеба или останется без похлебки день-другой -и глядишь, немного погодя лежит холстиной накрытый, руки крестом сложены, а в них тоненькая восковая свечка теплится...

Вот с пяти лет и я стал обитателем этих приютов.

Песня есть старинная: "По приютам я с детства скитался, не имея родного угла. Ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила..." Не слыхали?

Она уж забыта теперь - и это правильно. Так вот, эта песня словно про меня сложена. Из приюта в приют бродил. Сбегу - изловят и снова в Подкопаевку. Ну, бегать-то начал, когда постарше стал, лет с семи или восьми. И в это же время приступил к обучению ремеслу. Не сапожному, не портняжному. Воровскому.

Нехорошо, конечно, и сейчас о том вспоминать стыдно. А с другой стороны, что можно было спросить с мальчишки-несмышленыша, да к тому же вечно голодного? Воровать-то было и страшно, и горько, а что поделаешь... Втягивали в это дело малышей приютских старшие. Откажешься - изобьют и последний кусок хлеба отнимут. Стало быть, положение у нас складывалось такое, что куда ни кинь - все клин. Так и сделался я "ширмачом", то есть карманником...

И в то самое время вошло в мою жизнь другое.

Первая мировая война началась и по Москве: что ни день - шагали войска. Когда молча шли, когда с песнями, а иной раз и под оркестр. Марши играли хорошие, теперь уж они почти все забыты, а жаль. Так вот, вышел я однажды на Новинский бульвар. Осень была. Деревья стояли почти голые, а на дорожках желтела неубранная еще палая листва. Прогромыхала по булыжнику телега. Редкие прохожие плелись по тротуару, зябко ежась, подняв воротники. И тут со стороны Смоленского рынка запела труба. Голос ее был печален и чист. Она словно бы звала в неведомый край, где все люди спокойны и добры, где нет ни голода, ни корысти, ни обмана. Свой призыв труба завершила трелью на высокой ноте, и сразу же ухнул барабан. И снова зазвучали трубы - несколько труб, и барабан отбивал такт, и вскоре стала слышна тяжкая поступь солдат. Их было много, наверное, целый полк. Они шли по другой стороне бульвара к Кудринской площади. Оркестр играл теперь другой марш - гремучий, залихватски-удалой. А я не слышал. В ушах у меня все звучала чистым своим голосом труба...