Пепел Снежной Королевы

Куки поливала своего любимца. Фикус Робуста с жирными сочными листьями темного зеленого цвета придерживался чрезвычайно высокого мнения о собственной персоне. Он важно стоял между двумя самыми роскошными гробами. Скорее всего, фикус воображал, что это они его украшают, а не наоборот.

Дорогущие «ящики» вряд ли мог себе позволить житель маленького прибрежного городка. Разве кто из знаменитостей озаботится приехать как раз перед смертью в это захолустье.

Хотя вряд ли сию эксцентричную звезду похоронят там, где она изволит скончаться. Ну и напрасно! Ведь ей бы страшно повезло со скидкой на второй гроб. Для этого, разумеется, пришлось бы умереть в компании своей второй половины.

Первым услышал слабое бормотание фикус. Его листья настороженно напряглись. Куки замерла, прислушиваясь.

– …о, зачем же ты Ромео! Покинь отца навеки и отрекись навеки от имени родного, а не хочешь – так поклянись, что любишь ты меня, и больше я не буду… [1]

– Капулетти, – закончила Куки, открывая крышку одного из гробов, стоявшего прислоненным к стене.

На атласной подушке цвета слоновой кости покоилась прелестная головка Мишель. Сама она находилась тут же. Нет, она конечно, странная, Питер неоднократно предупреждал об этом Куки, печально вздыхая по поводу своего семейного несчастья. Единственная дочь, и такая… нездоровая.

Странные «каникулы» (трижды за четыре года, что Куки работала в похоронном агентстве Питера Эммерсли) проводились этим существом неполных шестнадцати лет отнюдь не на курортах. Как выяснила Куки почти сразу же, девочка отлеживалась в ближайшей психиатрической клинике Инсайд-Хилл.

– Куки! – беззаботно воскликнула Мишель. Она еще пребывала в образе, судя по умильно распахнутым глазам и нежной средневековой полуулыбке, витавшей над ее губами четкого рисунка в виде тисового лука пиктов.

«Губы интересные, – подумалось Куки. – Вообще вся она словно создана для позирования прерафаэлитам [2]. Как раз с такой физиономией и плавать в ручье с охапками травы или заглядывать в волшебное зеркало в поисках смерти» [3].

Мягкие белокурые локоны длинных волос, огромные фиалковые глаза с драматическими тенями на слегка припухших веках. Выражение сосредоточенной напряженности и предчувствия трагической судьбы не покидало бледного лица Мишель.

«С этой девушкой ничего хорошего в будущем случиться не может», – покачала головой Куки, разгоняя дымку инфернальности, источаемую Мишель.

– Мишель, что ты здесь делаешь? – строго спросила Куки.

Скорее всего, Питер вызвал ее заняться маникюром очередного клиента. Мишель здесь были не рады, если только та не должна была выполнять свою работу.

Жила она в квартирке, которую родители снимали для своей дочери, так мало оправдавшей большие надежды, возлагаемые на наследницу похоронного дела Эммерсли, процветавшего вот уже двести восемьдесят лет. «Бедная девочка», – вздохнула Куки.

В общем-то, Мишель не была сумасшедшей. Она не бросалась на людей, не одевалась более вызывающе, чем прочие подростки. Даже профессию имела – она была маникюршей.

Единственное, что она делала несколько чаще, чем остальные, – самоубийства. Вернее попытки самоубийства, которые предпринимались ею в моменты кризиса и нервных срывов. То есть уже несколько десятков раз.

– Тебя ждали. – Очаровательно! Так-так… – О, Куки, ты нам очень-очень-преочень нужна!.. Запри же дверь и плачь со мною вместе, ни жизни, ни надежды, ни любви…

Куки захлопнула дверь, вернее крышку гроба. Однако плакать вместе с кем бы то ни было не входило в ее намерения. Она глубоко вздохнула и, помедлив, снова открыла гроб.

«Надо срочно ее выковыривать отсюда. Пока Питер не узнал, как используется главный предмет его гордости». – Но не успела Куки сказать и слова, как девушка начала снова:

– Куки, Куки, ну же, я помню, ты в школьной постановке играла брата Лоренцо!

– Ну и что? – оторопела Куки, это было тысячу лет назад, и спохватилась: – Я, разумеется, помогу. Только тебе надо выйти отсюда, и немедленно.

– Ну вот, – обрадовалась Мишель, – мы хотим, чтобы ты нам помогла!

– Да кому же вам? Мишель, немедленно отсюда выходи.

– Выходи. – Мишель скомандовала тоном Куки, но тут же, спохватившись, опять перешла на поэтический шепот: – О, выйди, мой любимый!

– Что ж, пусть меня застанут. Пусть убьют! – Куки подскочила на добрых полметра от неожиданности, когда открылась крышка соседнего гроба. – Привет, о смерть! Джульетта хочет так.