Пелхэм, час двадцать три (ЛП)

Джон Гоуди

Пелхэм, час двадцать три

Глава 1

Стивер

Стивер стоял на южной платформе местной линии на пересечении Лексингтон-авеню с 59-й улицей и мял жвачку мягкими движениями тяжелых челюстей, как охотничья собака, приученная крепко держать дичь, её не повреждая.

Его поза казалась расслабленной, но одновременно собранной, низкий центр тяжести и какая-то внутренняя уверенность придавали ему солидности. На нем был тщательно застегнутый на все пуговицы синий дождевик и сдвинутая на лоб темно-серая шляпа. Сдвинута она была не небрежно, а аккуратно, так что поля нависали надо лбом и на глаза падала косая тень. Седые бакенбарды и волосы на затылке резко контрастировали со смуглым лицом и казались неожиданными для человека, которому явно было немного за тридцать.

Судя по виду цветочной коробки у него в руках можно было предположить, что в ней богатый, даже потрясающе роскошный букет цветов, явно для подарка по случаю какой-то годовщины, которая бывает раз в жизни, или для того, чтобы загладить какой-то ужасный грех. Если у кого-либо из пассажиров на платформе и появлялось желание улыбнуться при виде небрежно державшего её невзрачного мужчины, уставившегося в грязный потолок, то быстро пропадало. Он был явно не из тех, кому часто улыбаются.

Стивер не двигался, не подавал никаких признаков нетерпения и вообще по нему не было заметно никакой реакции, когда послышались первые дальние отзвуки приближавшегося поезда, постепенно нараставшие до привычного шума. И вот, сверкая четырьмя глазами - желтым и белым верхними габаритными огнями и двумя фарами, отбрасывавшими острые пучки белого света, - поезд Пелхэм Час Двадцать Три с грохотом влетел на станцию. Заскрипели тормоза, поезд замер, двери распахнулись.

Стивер стоял так, что оказался точно против центральной двери пятого вагона - всего в поезде их было десять. Он вошел в вагон, свернул налево и неспешно направился к отдельному двухместному сидению сразу за кабиной кондуктора. Там было свободно. Он сел, поставил цветочную коробку между ног и равнодушно уставился в спину кондуктора, который далеко высунулся из своего окна и оглядывал платформу.

Руки Стивера с очень широкими ладонями и короткими толстыми пальцами легли на цветочную коробку. Двери закрылись, поезд резко тронул с места, заставив пассажиров сначала откинуться назад, потом податься вперед. Стивер, с виду ни за что не державшийся, почти не шелохнулся.

Райдер

Райдер на какую-то долю секунды придержал свой жетон - пауза была совершенно неприметна для глаза, но его сознание её зафиксировало - прежде чем опустить его в щель и пройти турникет. По пути к платформе он проанализировал свою заминку. Нервы? Чепуха. Может быть, раздумье, даже какой-то обет в канун схватки - и ничего больше. Мы либо живем, либо умрем.

Держа в левой руке коричневый чемодан, а в правой - тяжелую сумку, он вышел на платформу станции на 28-й улице и прошел к её южному концу. Там у края платформы на табличке была нарисована черная цифра 10 на белом фоне, что означало: здесь останавливается головная часть десятого вагона. Как обычно, там топталось несколько человек из числа охотников за конечными вагонами, как он называл таких людей. Один самый прыткий зашел далеко за табличку с цифрой 10, так что когда подойдет поезд, ему придется бежать обратно. Охотники за головными и последними вагонами, как он давно уже определил для себя, выражают одну из главных черт человеческой натуры: неосознанное желание быть первыми, бежать впереди толпы просто для того, чтобы оказаться впереди.

Райдер расслабился и прислонился к стене; чемодан и сумку он поставил по бокам, так чтобы ощущать их краем ботинка. Его синий дождевик только чуть касался стены, но даже такой контакт оставил на нем следы пыли и грязи и даже, возможно, частички свеженаложенной раздражающей красной губной помады или даже более раздражающей горечи или иронии. Пожав плечами, он решительно надвинул поля темно-серой шляпы на спокойные серые глаза. Глубоко сидевшие в костлявых глазных впадинах, они делали его лицо более аскетичным, чем можно было сказать при виде круглых щек и припухлостей вокруг губ. Большую часть веса он перенес на стену и засунул руки в глубоко прорезанные карманы плаща. Один ноготь зацепился за нейлоновую подкладку. Другой рукой он осторожно придержал нейлон снаружи около кармана, высвободил палец и вытащил руку.

Легкий гул перешел в грохот, и мимо северной платформы промчался экспресс, мелькая между колонн огнями, как в плохом кинофильме. Мужчина, стоявший у края платформы, взглянул на исчезающий экспресс, а потом повернулся к Райдеру, словно в поисках поддержки и сочувствия. Райдер равнодушно взглянул на него с тем выражением лица, которое было характерной маской любого пассажира подземки, любого жителя Нью-Йорка. А, может быть, это и было подлинное лицо любого нью-йоркца, с которым тот рождался - или обретал его вне зависимости от того, где бы он ни родился - доказав свои права на звание добропорядочного местного жителя?