Печеная голова. Переход чрез реку

Annotation

Владимир Павлович Титов (1807-1891) Воспитанник Благородного пансиона и Московского университета, служащий при Московском архиве Министерства иностранных дел ("архивный юноша"), он был активным участником кружка любомудров, членов которого отличала приверженность к немецкой философии. Еще студентом он перевел одну из трагедий Эсхила, позже - Фукидидаи; вместе с С.П. Шевыревым и Н. А. Мельгуновым издал на русском языке знаменитую книгу немецкого романтика В. Ваккенродера и Л. Тика "Об искусстве и художниках" (М., 1826), а с открытием журнала "Московский вестник" стал активным его автором, опубликовав здесь в 1827- 1828 гг. статьи о Соединенных Штатах и об Индии, о зодчестве и новом переводе сочинений Платона, о романе и о достоинстве поэта. Печатал Титов и художественные произведения: "восточную повесть" "Печеная голова" (МВ, 1827, Ч. 4, № 13) и "индийскую сказку" "Переход через реку, приключение брамина Парамарти" (там же, № 15 - эту сказку высоко оценил Пушкин в письме к редактору журнала М.П. Погодину от 31 августа 1827 г.).

Печеная голова

Переход чрез реку,

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Печеная голова

Происшествие, рассказанное Дервишем.

Хун Киар (^[1]), ныне царствующий в Руме, известен как жаркий Мусульманин и усердный защитник правоверия. При вступлении: па престол, обнаружил он намерение истребить те обычаи неверных, которые в царствование его предшественника вкрались в Государственное управление: он поставил себе за долг пещись о возвращении делам первоначальной простоты и наблюдать во всем коренные постановления Турецкие. Он между прочим воскресил почти забытую привычку прежних Султанов, ходить переодетыми по городу, и до того был осторожен в выборе одеяний и людей, которым вверял свою тайну в таких случаях, что едва можно поверить, какие запутанные планы он придумывал с тем, чтоб утаить одежду или роль, в которых хотел явиться.

 He за долго перед сим, по Турции: бродило тайное неудовольствие, и мятеж грозил Константинополю. Тогда желая увериться в истинном расположении умов, он, по своей привычке, вздумал заказать себе одежду, в которой и ближние его служители не могли бы узнать его.

Обыкновенно он заказывал множество одежд в разных местах, y разных портных, в разное время. Но для этого случая, он велел белому евнуху Манзури, любимому рабу своему, привести в полночь со всей осторожностью — самого неизвестного портного, чтоб рассказать ему желаемую одежду.

Невольник униженно отвечал: «баш уступ (голова моя твоя)» и отправился исполнить повеление.

У самых ворот плательного Безестена или ряда увидел он старика, который чинил старую епанчу в такой тесной лавочке, что едва мог в ней поворотиться. Этот старик почти сгорбился от беспрестанной работы, которая видно не послужила в пользу и глазам его, судя по очкам, украшавшим его нос. «Такого мне и надобно», сказал себе невольник: «уж верно он не в славе.» Портной трудился с таким тщанием, что не вслушался в приветствие подошедшего Манзури; «мир с тобою, друг мой!» Он оглянулся вверх, но увидя перед собою человека хорошо одетого, безмолвно принялся опять за работу, никак не предполагая, чтобы тот обращался к нему, бедному Макару, с таковым приветствием. Однако видя, что евнух не отходит, он снял очки, кинул работу и хотел встать на ноги; но евнух усадил его, упрашивая не беспокоиться.

«Как тебя зовут»? спросил Манзури.

Абдалла, отвечал портной; к твоим услугам. Но в свете и между друзьями известен я под именем Бабадула.

«Ты портной: не так ли ?» продолжал невольник.

Так, сказал старик; я портной: да притом Муэдзин при мечети y балык базара (^[2]). Довольно с меня.

«Ну, Бабадул, хочешь ли я дам тебе работу — да славную работу?».

Разве я дурак, чтоб не хотел этого? скажи, что такое?

«Постой, приятель» заметил евнух «не спеши — тише едешь, дальше будешь. Согласен ли ты идти за мною в полночь с завязанными глазами, куда бы ни повел я? A работа будет».

 Это дело другое, сказал Бабадул; ныне время страшное, много голов летает, да и не с нашей братии, a с Визирей да с Капитан-Пашей» Однако — заплати мне побольше; я готов сшить пару платья хоть на самого Эвлиса (нечистого духа).

«Хорошо; так ты согласен?» сказал евнух, сунув ему два золотых в руку.

О, разумеется согласен, отвечал Бабадул. Скажи только, что делать; и положись на меня.

И так они условились, чтоб евнух пришёл к лавочке в полночь, и увел портного, завязав ему глаза.

Бабадул наедине продолжал свой труд и дивился, какая может быть работа, для которой нужна такая тайна. Горя нетерпением передать жене весть о своей счастливой встрече, он запер лавочку ранее привычного, и пошел к своему дому, стоявшему не далеко от маленькой мечети на балык-базаре, при которой он был Муэдзином.