Печаль в раю

На опушке дубовой рощи раздался выстрел. Ничего хорошего это не предвещало. Услышав звук, Мартин Эл'oсеги очнулся от полудремы и резко привстал. С тех пор как он ушел от своих товарищей, миновало только два часа, и ему вдруг показалось, что ищут его. И хотя он сидел в пещерке, надежно укрытый от взгляда, он схватил винтовку и щелкнул затвором.

Стреляли где-то южнее, в стороне усадьбы под названием «Рай», и, судя по звуку, не из винтовки. Можно было подумать, что заблудился охотник и выстрелил из ружья в самой зоне военных действий. Но ни в интернате, ни на берегу, в укреплении, никого не было. Еще до рассвета солдаты с батареи вывели из строя все орудия и на старом интендантском грузовике влились в лавину беженцев, направлявшихся к границе.

Надо признать, дезертировать было легко. Анархия, царившая с некоторых пор среди солдат, понемногу передавалась командирам. Никого не интересовало, что делают другие. Каждый заботился о себе. Рано утром, с двумя андалусцами, солдатами береговой службы, Мартин по мокрой песчаной лощине прошел четыре километра, отделявших морской берег от интерната, где учились и жили эвакуированные дети, и заминировал береговое укрепление. У интерната их поджидал грузовик, наполненный до самого верха провиантом, винтовками и обмундированием. Сержант прикрыл все это ветками сосны и эвкалипта — «чтобы самолеты не обнаружили».

У Мартина давно уже было все готово. В ранце лежал пакет с едой и документы, необходимые для сдачи в плен. Проходя через вестибюль, он заглянул в комнату, где раньше жила Дора. Там все так же стояли кровать с эмалированными прутьями и зеркальный шкаф, где она хранила платья и чемоданы. На туалетном столике уже не было ни флакончиков, ни гребенок, только в старинной вазочке торчала роза — Дора сама срезала ее когда-то. Мартин протянул руку и коснулся цветка; роза высохла и поблекла, на столе легли венчиком грязные, увядшие лепестки. Мартин сунул цветок в карман. Вот и все, что осталось от Доры. Фарфорового ангелочка, ее подарок, Мартин забыл в укреплении; должно быть, теперь он взлетел к небу вместе с пустыми жестянками, патронами и кусочками цемента, радостно и легко помахивая розово-голубыми крылышками.

Ровно в восемь сержант и два андалусца уехали на грузовике. Мартин долго слушал, как он тарахтит по дороге в усадьбу, и успокоился только, когда грузовик совсем скрылся из вида. С тех пор прошло больше двух часов. До его пещерки доносились автомобильные гудки и проклятья беженцев, которым приходилось бросать на дороге свои машины. Понемногу шум стихал; машины проезжали все реже. «Подходят передовые части», — подумал он.

Вчера мальчишки хозяйничали в автомобилях, брошенных на краю кювета, — самых разных, всех цветов, всевозможных марок. Там были старые «рено» двадцать пятого года со ржавыми радиаторами и рваными кожаными капотами и машины поновей, отказавшие просто из-за прокола шины, груженные захваченными впопыхах тюфяками, одеялами, колясками, открытыми клетками («летите, летите, голубки!»), пакетами с едой (Дарио нашел индюка, фаршированного сливой и вишней), растерзанными куклами («кому их оставили дети?..») и многим другим.

Утром в интернате он наблюдал невероятную сцену: один из андалусцев, высокий здоровенный солдат, захохотал и обругал лейтенанта, который хотел реквизировать грузовик. Когда лейтенант показал ему нашивки со звездочками, он сказал: «Плевать я на них хотел! Мы с вами оба люди пропащие, так что убирайтесь-ка вы лучше, пока эта штука не выстрелила». И он погладил пальцами револьвер, который торчал у него за поясом, а лейтенант пошел к своей машине под одобрительный гогот и улюлюканье солдат.

Теперь, во время отступления, все изменилось; легкие, маленькие вещи оказались дороже больших, которые обесценивались по мере продвижения к границе. Люди, оставившие в Барселоне дома и квартиры и вверившие судьбу машине, бросали ее у самой границы и шли пешком, прихватив с собой мешочек с драгоценностями, зашитый в подкладку пиджака или юбки. «Будет мешать — и его выбросят», — подумал Мартин. За место в лодке отдавали все деньги; за место в машине женщины отдавали себя. Все теперь стало удивительным и странным. Все потеряло свою цену, оставался только человек — костяк да шкура, без символов и знаков, придававших ему важность.

Выстрел раздался где-то совсем рядом — метров за триста, не больше. Мартин не сразу решился выйти. Дорога проходила сзади, на юге, и там, где не было леса, легко простреливалась. К тому же трудно было разобрать, кто по ней идет и едет — то ли последние из отступавших, подрывающие мосты, то ли передовые части противника.