Пасть

Диане всегда казалось, что невозможно вот так взять и в одну секунду лишиться любой надежды. Обязательно ведь должно остаться хоть что-нибудь, хотя бы одна последняя крупица, затерявшаяся где-то на донышке истомившейся души. Люди вообще любят цепляться за жизнь, отчаянно искать выходы из замкнутых лабиринтов бытия и приписывать своему существованию смысл, которого там отродясь не было. Диана тоже любила, а потом она перегорела, как лампочка. Неожиданно и безвозвратно. Ещё миг назад она чувствовала в себе свет, тёплый и мягкий, как вдруг р-раз, сломался внутренний стержень, сгорела вольфрамовая нить. Она поняла, что устала бороться, устала светить. И решила, пусть будет мрак. Пусть будет так, как будет.

Пошатываясь от слабости и тяжело опираясь на трость, совсем недавно купленную ей дочерью, Диана брела по пешеходной дорожке. От диспансера до дома было всего ничего, рукой подать. Раньше, до всех этих операций, химии и лучевой терапии, Диане хватало пяти минут, чтобы, не торопясь, дойти из пункта А в пункт Б. Теперь у неё это занимало от четверти часа до получаса. Она шла, останавливаясь каждые несколько шагов, переводила дух, сглатывала подступавшую тошноту, а потом вновь заставляла себя сделать следующие пару шагов, до побелевших костяшек впиваясь пальцами в рукоять трости.

Эта проклятая старушечья палка вообще была главным символом её поражения. Диана ненавидела тросточку всем сердцем, но ходить без неё не могла совсем — слабость в теле нарастала с каждым днём. Иногда её брала такая злость на саму себя: всего-то шестьдесят два года, а без палки — ни порог переступить, ни мусор вынести — ничего нельзя сделать!

Соседи и знакомые торопливо проходили мимо, здоровались, кивали, сочувственно поглядывали на свою некогда активную подругу, заядлую театралку Диану Олеговну из пятого подъезда, и убегали прочь, не желая продолжать беседу. Будто боялись, что могут заразиться. Что если они постоят на мгновение дольше возле Дианы, то рак непременно приклеится к ним, как какая-нибудь гадостная инфекция.

В сумраке голого подъезда Диану опять скрутил приступ тошноты. Она склонилась было над корзиной для макулатуры, запрятанной в углу, но из горла с протяжным рычанием вырвались лишь пузыри воздуха. Желудок сжимался от спазмов, а исторгнуть из себя ничего не мог, лишь вязкая струйка слюны стекла по подбородку и шлёпнулась на выброшенную газету.

Диана крепко зажмурилась, чтобы не захлебнуться очередным приступом жалости к самой себе.

Зачем она всё это делала? Ради кого или чего продолжала терзать тело, не справлявшееся с болезнью? Давно нужно было оборвать это подобие жизни, смириться с неизбежным и просто прекратить трепыхаться. Она-то всё это понимала с необыкновенной ясность. Яна не понимала — упрямая дочь, никак не желавшая сдаваться.

— Медицина сейчас развивается невиданными темпами! Каждый год что-то новое придумывают, находят, изобретают! Есть случаи, когда с четвёртой стадией людей вытаскивали! Нельзя расслабляться, нужно бороться до последнего! — первое время твердила дочь, и Диана послушно ковыляла в больницу и позволяла резать себя, вливать в вены убийственный коктейль лекарств, от которых волосы, брови и ресницы резво осыпались с головы, слушала врачей и покорно всё сносила. Тогда от надежды дочери занималось пламя и в её душе.

Потом была плохая гистология, другие виды терапии, множественные метастазы. Яна чуть меньше стала верить в современную медицину и, как любой простой человек, переключила внимание на альтернативную: пошли иглоукалывания, банки, вонючие скипидарные ванны, а следом за ними и траволечение. Диана видела отблески надежды в глазах дочки и следовала за ней, как потерявшийся в океане корабль за светом маяка.

Когда результаты анализов стали ещё хуже, Яна не смирилась и тут — заметалась меж двух огней: религией и колдовством. Её, в общем-то, не волновала их взаимоисключаемость. Она была готова поверить в какую угодно выдумку, если бы заметила признаки улучшения у матери.

Но их не было.

Яна ещё надеялась, ещё искала новые методы, препараты, ведунов и знахарок. Бегала в храм ставить свечки, целовать мощи, подавать милостыню, а после спешила в провонявший дешёвыми благовониями салон экстрасенса в пятом поколении, чтобы, удостоверившись в присутствии порчи, проспонсировать одних шарлатанов и сразу устремиться к другим — в гомеопатическую аптеку, закупаться чудодейственными гранулами без доказанной эффективности.

Для Дианы же больше надежды не было. Всё, закончились внутренние ресурсы веры в чудо. Будь её воля, отказалась бы от всех препаратов, кроме болеутоляющих, уехала бы к себе в старый домик в дачном кооперативе, да тихо дожила бы там оставшиеся ей месяцы. Только ради дочки и терпела всё это дальше. Потому что Яна со слезами на глазах умоляла мать ещё немного полечиться, ещё кое-что попробовать, ещё подержаться за жизнь.

А разве ж это жизнь? Сплошная агония. К чему её растягивать?