Париж в августе. Убитый Моцарт

Меня зовут Плантэн. Анри Плантэн. Я живу в переулке, соединяющем улицы Бобур и Сен-Мартэн. Неделю назад мне исполнилось сорок. У меня есть жена, Симона, и трое детей — Вероника, Жильбер и Фернан. Я продавец в «Самаритен»[1]. На службу хожу пешком. Я работаю в отделе принадлежностей для рыбной ловли. Из «Самара» я вижу Сену и всю неделю продаю рыболовные крючки.

Я работаю продавцом двадцать лет, с тех пор как вернулся с военной службы. К пятидесяти годам буду неплохо зарабатывать. Что касается Симоны, она двенадцать часов из двадцати четырех сидит за машиной и вяжет одежду для «магазина для полных». Все-таки есть на свете люди, которые заслуживают большей жалости, чем мы. Не надо желать луну с неба. Впрочем, даже если вы и захотите…

Гогай мне все время говорит: «Сопротивляйся! Нужно сопротивляться!» Итак, я упорствую. Гогай — это мой друг. Он просит милостыню на станции Шателе. Оригинал, еще бы! Но он прав: нужно упорствовать. Упорствовать. Мне сорок лет, и я никогда не видел человека, выигравшего в лотерею.

Это, мсье, эту удочку? Прочная ли она? Я не хотел бы вас огорчать, но она вас переживет. Вы начинающий? Прекрасно, если вы ее купите, то в вашей жизни это будет одна-единственная удочка. В каком-то смысле, да, это грустно. В каком смысле? Ах, мсье, это я просто философствую. Это я не гарантирую. В отличие от удочки! Разве что вы наступите на нее или прихлопнете дверцей машины. Но ведь понятно, что удочка сделана не для этого, а для того, чтобы ловить рыбу. Возьмите ее в руки. Здесь. Она не дрожит. Она жесткая. Она легкая. Она — как выигрыш на скачках. Она японская, и так далее. Я знаю свое дело. Благодаря своим знаниям, своему практическому опыту рыболова, я стал совершенно незаменимым в отделе рыбной ловли. Незаменимых нет? Есть. Я. Когда мсье Дюмулэн уйдет на пенсию, я стану заведующим отделом. ЗАВЕДУЮЩИМ ОТДЕЛОМ. Но это не сейчас. Я надеюсь. Я живу надеждами.

Иногда по вечерам в кафе — табачной лавочке Розенбаума я играю в карты с Гогаем (когда наш нищий переодевается в «гражданское», он носит шляпу и галстук), Сивадюссом — почтовым служащим и с продавцом газет Битуйу. Я люблю играть в белот. С Гогаем мы составляем команду, другой такой не найти. Но не стоит думать, что у меня нет никаких забот. Они у меня есть, как и у всех. Вероника в свои шестнадцать лет уже начинает бегать за мальчишками. Четырнадцатилетний Жильбер совершенно не учится. Шестилетний Фернан, как говорится, вечно куксится. А Симона — это Симона. Восемнадцать лет в браке, как по часам. «Тут уж ничего не попишешь», — как говорит Битуйу. Да… Ничего…

И это еще не все. Есть еще мамаша Пампин. Господи, Господи, сделай так, чтобы она сдохла раньше меня. Как я буду счастлив!

Из окна своей комнаты он смотрел на крыши внизу — на цинковые крыши, на стеклянную крышу мастерской Шишигну-сына, на бойлеры, на водопроводные трубы. Слева от этих крыш виднелся разрушенный дом — с пробитыми стенами, непрочный, который однажды рухнет под резким порывом ветра.

Анри Плантэн, в брюках, рубашке и шлепанцах, все еще обалдевший от этого солнца конца июля, смотрел в наступающих сумерках на крыши.

Внизу по улице Бобур проезжали автомобили.

И автомобили…

И автомобили…

Это было еще одно явление природы, как приливы и отливы, времена года и кометы. И автомобили. Плантэн их больше не видел. Их гул был для него как шум волн для моряка.

Он смотрел на крыши с удовлетворением. Это была его прерия. Он гнал с нее только кошек, и когда они уходили, к нему прилетали прекрасные голуби, голуби из другого мира, в котором есть крылья, чтобы парить над домами. Через полчаса садиться за стол. Анри наслаждался вечером, его наступавшей свежестью чистых простыней.

Он родился в этой квартире и никогда ее не покидал. Родители оставили ее ему после их с Симоной женитьбы, а сами уехали в свою родную деревню Жалини, в Бурбони. Потом отец умер.

Белый голубь опустился на крышу. Плантэн не знал, сколько живут птицы, но с этим белым голубем он был знаком уже давно — восемь, а может быть, десять лет. И, как всегда, увидев его, Плантэн подумал о мамаше Пампин. Вот уже несколько месяцев она была желтой, странно желтоватой. Может быть, в конце концов она заполучила какую-нибудь злокачественную опухоль или, еще лучше, быстротечный рак.

«Господи, — прошептал Анри, обращаясь к небу, в лазурь которого добавился темно-синий цвет, — сделай в своей бесконечной доброте так, чтобы мамаша Пампин получила рак, если у тебя есть один лишний. Пусть так будет».

Когда он был мальчишкой, то просил Бога теми же словами. Бог не торопился призывать к себе мамашу Пампин, и, честно говоря, Плантэн мог его понять. Хотя он и был Богом, но он, как и его овечки, боялся консьержки дома номер шесть, самой ужасной с виду и самой ядовитой души, которая когда-либо переходила в мир иной.