Парадиз–сити

Месть торжествует над смертью; любовь ее презирает; честь призывает ее; горе ищет в ней прибежища; страх ее предвосхищает.

Фрэнсис Бэкон

Мальчик смотрел в открытый гроб. Он сидел на краешке металлического стула, положив ладони на коленки, тесный накрахмаленный воротник ослепительно белой сорочки, да еще затянутый черным галстуком, натирал его тонкую шею. На нем был черный блейзер, который он донашивал за кузеном из Нью—Джерси (этого кузена мальчик, кстати, не видел ни разу в жизни), темные брюки с манжетами в полдюйма, почти полностью закрывавшими купленные в магазине «Бюстер Браун» черные мокасины, надетые на толстые белые носки.

Темные, словно зимние облака, глаза мальчика, не мигая, смотрели на лицо мужчины, лежавшего в гробу. Мальчику лишь три недели назад исполнилось двенадцать лет, и прежде он никогда не видел мертвых. Ему, правда, пришлось побывать на нескольких похоронах вместе со своими родителями, но каждый раз он оказывался на достаточно далеком расстоянии от пропахшего плесенью ритуального зала, гроба и безутешных родственников покойного. Однако сейчас все было иначе. Он не мог избежать созерцания мертвеца и именно по этой причине оказался в первом ряду, между мате–рью и тетей Терезой. Она то и дело обнимала мальчика левой рукой и успокаивающе похлопывала его по середине спины.

На сей раз в гробу лежал не дальний родственник или сосед. Не изредка навещавший дом друг семьи или видный житель города, отдать последние почести которому было обязанностью каждого горожанина. Теперь в гробу лежал его собственный отец.

Зал прощаний был забит людьми. С траурными лицами, утирающие слезы, они занимали семь рядов стульев, выстроившихся по восемь штук в рад. В основном — одетые в черное женщины, прячущие заплаканные глаза под темными вуалями. Вдоль стен, со склоненными головами, выстроились мужчины в неудобных официальных костюмах. Едва слышно перешептываясь, они старались не смотреть на останки человека, знакомого большинству из них с юных лет, когда они еще жили на другом конце света.

Во всех четырех углах комнаты стояли торшеры с лампами низкого напряжения, благодаря чему в помещении царил приличествующий случаю торжественный полумрак. По периметру гроба горели белые церковные свечи, и на потолке плясали отсветы их огней. Пол — от стены до стены — был устлан ковролиновым покрытием с темно–синим узором, изрядно вытоптанным по углам и посередине. Справа от гроба на невысоком столике лежала книга соболезнований и тонкий черный фломастер. Каждый желающий мог оставить здесь прощальную запись.

Мальчику хотелось, чтобы сейчас здесь не было всех этих людей, чтобы он мог проститься с отцом один на один, чтобы вокруг не раздавались эти всхлипы родственников и посторонних. Он хотел прошептать отцу на ухо слова, предназначенные только для него, сказать последнее «прощай».

Мальчик старался не обращать внимания на окружающих. Его взгляд был прикован к восковому лицу отца — красивому при жизни, а теперь казавшемуся неестественным из–за чрезмерного количества посмертного грима, наложенного работниками похоронного бюро. У паренька щипало в носу от тяжелого запаха бальзамирующих жидкостей, которыми те накачали тело, и жирного геля, которыми напомадили волосы покойного. Запах был странный, как после дождя душной ночью. Темный костюм скрывал мускулистый торс отца и три пулевых отверстия, через которые из его тела ушла жизнь. Отверстия, проделанные пулями из пистолета, владелец которого никогда не будет арестован.

Даже в столь юном возрасте мальчик осознавал, в каком закрытом мире он живет. Он знал, что здесь тайны хранятся десятилетиями, что древние обычаи далекой страны в нем главенствуют над законами его новой родины. От обитателей Восточного Бронкса эти обычаи требовали жить под властью каморры — безжалостного крыла неаполитанской мафии. Если большинство итальянцев, включая отца мальчика, приехали сюда в погоне за мечтой, то каморра заявилась следом за ними, чтобы распространить свое правление и на эти территории.