Пани П***

________________

Все отвернулись, как от монстра.

Любовница, и дочка Лена, и жена. Верной осталась только мама. Как раньше гордилась успехами в масштабе области, так и сейчас – вниманием страны. Балладу прислала. Хорошей стала, доброй.

Почему не раньше?

Не в начале, а в конце, когда под сорок, и остается только ждать?

Бабка рассказывала, как однажды из-под мамы посиневшим вытащили. Могла бы совсем заспать. А лучше вообще бы не рожала. Она и не хотела. Прыгала с сундука, даже на болота бегала топиться, потому что как раз перед положенным ей сроком отца задрали волки, был голодный год после войны.

Без отца-то – какой смысл?

Так и говорил.

Они переглядывались.

*

Юрий Владимирович Андропов, помимо тайного преемника, оставил фразу, в идущей от сердца искренности которой сомневаться не приходится: "Все заглистовано".

Среди множества дел подразумевал и это, которое даже на посту генсека не успел закрыть.

Михаил Сергеевич унаследовал.

Этап в Москву был предрешен: "Считать вменяемым".

*

Подследственный иного и не ожидал, считая себя в пределах нормы.

Гипоталамус… Все в порядке с ним! Как и с республикой. А то один там молодой, который проводил идею "вертикальной" передачи насилия из поколения в поколение (спорили прямо при нем, уже не считая не то, чтобы за человека, но и за патриота), так тот договорился до того, что объявил его родину, как это… геопатогенным регионом.

Сестру-то синеокую?

Сибири мало?

Низкопоклонники при этом такие, что при Сталине весь институт бы расстреляли. Кумир один там: ФБР. "Профиль, профиль…"

"Смотрите!" – поворачивался в профиль и пальцем проводил от лба до кадыка.

Смеялись, как над унтерменьшем.

В подражание американцам пытаясь построить этот "профиль", расшевелили, видимо, подкорку. Энцефалограммы, анализы, замеры и расспросы. Как они радовались форме пальцев, воспоминаниям о травмах мозга, химическому дисбалансу, особенно тому, что в нервных тканях избыток свинца и прочих херовых элементов: это после-то Чернобыля! не говоря о том, что жизнь провел с железом!

Значительно выгибали брови, когда, глядя на симметричные чернильные наплывы тестов, отвечал им: "Два барана друг на друга набегают: Союз и Штаты".

Так раздрочили все извилины, что снова стала голова болеть. Начали вспоминаться вещи, отношения к делу не имеющие… Хотя кто знает? Кроме "Занимательной психологии", он ничего же не читал, а там у них наука хитромудрая. "Что вы хотели сказать всем этим вашей матушке?" – "Сказать?" – "Ну да: представим на минуту, что посредством этих ваших действий вы вели с ней внутренний диалог? Так, что каждая из ваших девушек была своего рода репликой?"

Боже ж ты мой… Да мама тут при чем?

Что же, выходит, жизнь положена на то, чтобы сказать ей: нет! не загонял я твоей Мурке под хвост винтовочный патрон!

Не знаю, кто… не я.

И вообще насчет фактора жестокости к животным в детстве: братьев меньших по голове не бил.

И у этой ясновельможной, как ее там, когда нашли по зонтику забытому, сховался не для того, чтоб обокрасть. Чего там было красть? Гроши с орлами их общипанными?

Башка раскалывалась так, что бился лбом об стену.

*

Когда специальным рейсом доставили обратно в изолятор, вспомнилось ночью, как хотелось бросить ножик с указательного пальца. Поставить острый кончик на эту вот некрасиво вздутую фалангу и бросить так, чтоб, описав дугу, воткнулся бы в траву по рукоять. Кухонный был, а скругленная ручка из нержавейки с узорами тех лет. Лезвие прогибалось, настолько сточенный. Но дебил бросал красиво. Сколько ему было? Самому три-четыре, а тому… Когда вытащил на солнце свое хозяйство из прорехи, оно вровень с глазами оказалось. Которые просто вылезли на лоб, так поразился этому, а оно лопалось, огромное и красное, круто загибаясь с хищным видом. "Подержишься, дам ножик!"

Хотел, наверно, кончить посредством малыша, но только он – три с половиной! – взялся за этот сук, горячий и живой, и на котором сдвигалась кожа, как налетела мама – уже с прутом.

"Иди, мой руки!"

*

Другой раз – ему девять – шли через бор с купания. Взрослые, а за ними плелась ровесница-татарка с плоским лицом и скорбным видом. Тринадцать крысиных хвостиков, на лбу следы сковырянной ветрянки и вообще не нравилась. Зачем-то вырвал из руки у ней трусы, в которых в воду пугливо приседала, такие белые с красными кружочками, натянул на голову, и как с ума сошел. Стал прыгать через заросшие траншеи, описывать круги, а было это, что, наверно, важно, на подходе к корабельной сосне, которая в то лето нагоняла жуть. На первом снизу там суку, причем, на такой высоте, что повеситься сумел бы лишь обутый в "кошки" монтер-электрик, остался обрывок срезанной петли, который ужасал необъяснимостью…

Так вот: опять же налетела сверху, вся красная, поскольку другие тетки над ним смеялись, до брызнувших слез рванула вместе с волосами и прошипела: "Ссюньканые!"

Да ничем не пахли, мама. Речной водой.

А если и?

*