Памятник Дюку

Стажировка. Какое волнующее слово! Это значит — ты едешь в полк связи не кем-нибудь, а младшим командиром. В петлицах твоей гимнастерки, хоть и временно, но все же два красных треугольничка. Ты командир отделения, самого настоящего отделения, в котором около десятка бойцов. Ты ими командуешь, они тебе подчиняются и называют тебя: «Товарищ командир отделения».

Ты уже не говоришь: «Петров, принеси аккумулятор!» Ты отдаешь приказ: «Товарищ Петров, принесите аккумулятор!..» Слово «товарищ» и обращение на «вы» придает фразе иную интонацию. И голос при этом у тебя невольно становится иной — волевой, командный голос!

Удивительное чувство испытываешь, когда видишь, как твое слово почти мгновенно становится делом. Сразу к этому трудно привыкнуть. Но постепенно начинаешь понимать цену и силу слова. Это заставляет тебя быть осторожным, очень осторожным — не всякое слово отныне ты имеешь право произнести…

И вот наконец мы, курсанты, приехали в полк связи, нас распределили по отделениям, каждое отделение заняло свою палатку, и я оказался лицом к лицу со своими восемью бойцами. Все они в армии уже второй год, это опытные, знающие службу ребята. Приняли они меня вежливо, но без особого радушия, то и дело вспоминали своего командира отделения Козлова, который находился в госпитале.

В частом упоминании его имени содержался явный намек на мою неопытность: мы, мол, знаем цену хорошему командиру! Посмотрим, будешь ли ты таким, как Козлов!..

И мне искренне хотелось стать таким, как он. Нет, даже в тысячу раз лучше!.. Сначала мне думалось, что само положение — как-никак, а я курсант военного училища — создаст мне необходимый авторитет.

Но на другой же день мне пришлось убедиться, что это не так…

Подходя к нашей палатке, я услышал голоса моих бойцов. Они спорили между собой. Кто-то из них назвал мою фамилию. Я прислушался.

В общем гуле выделялись два голоса.

Один высокий, мальчишеский:

— И зачем их к нам прислали?! Что мы, морские свинки, что ли, на нас опыты производят!

Другой, хрипловатый:

— Надо же где-то командиров учить!

Первый из спорящих усмехнулся:

— Разве Березин командир?! Да ему до Козлова, как до Луны!

Я поборол в себе искушение вбежать в палатку и разнести в пух и прах того, кто подрывал мой авторитет. Постоял и медленно побрел к беседке, где была читальня.

Механически перелистывал «Огонек» и думал: с чего начать, как добиться у бойцов подлинного, а не формального уважения?

Горько слышать, когда уже на второй день после вступления в должность над тобой подтрунивают подчиненные. Значит, ты сделал неощутимые для себя ошибки.

Я перебирал в памяти своих бойцов, стараясь представить себе, какой к каждому из них нужен подход. Но это не удавалось мне, я еще почти совсем не знал их.

Да, я понимал, что ошибки могут быть. Но какие? Это я еще не уяснил.

Самое главное — надо быть справедливым, в конце концов решил я. Вот где ключ ко всему!

И придя к такому решению, которое, как мне казалось, полностью исчерпывало все вопросы, я поднялся. И мир уже не представлялся мне больше таким мрачным.

Я глядел на бесконечные ряды уходящих вдаль палаток; конусообразные, с острым верхом, они напоминали шлемы богатырей. И казалось, сами богатыри спят где-то неподалеку, в ковыльной степи…

Заиграла труба. Приготовиться к вечерней поверке!..

Возвращаясь к своей палатке, я невольно снова прислушался. Тихо! Осторожно откинул полог. Никого нет.

На перекрестке линеек я встретил двух своих бойцов. Оба были в вылинявших на солнце гимнастерках, с лицами, серо-коричневыми от загара; на головах выцветшие почти добела пилотки. Увидев меня, они прервали свой разговор, быстро одернули гимнастерки.

Высокий, сутуловатый, с хитроватыми темными глазами — Богатенков, фамилия другого, коренастого, как будто Артамонов. Да, точно, Артамонов. Командир взвода лейтенант Корнев предупредил меня, что он малый грубоватый, замкнутый и на него надо обратить особое внимание.

Оба улыбаются мне.

— Скоро на поверку, — говорю я и тоже улыбаюсь.

— Скоро, товарищ командир! — отвечают они почти разом.

Я сворачиваю на среднюю линейку и сталкиваюсь с Фокиным и Жариковым, — мы с ними из одного курсантского взвода. Они беседуют между собой и громко при этом смеются. Я командую первым отделением, Фокин — вторым, Вася Баженов — третьим, Винька Левшевич — четвертым, а Жариков бери выше — помощник командира взвода. У него в петлицах три треугольника.

Мы не виделись всего какой-нибудь час, но встретились так, словно не виделись год.

— Как дела, Березин? — спрашивает Фокин. — Как поживает твой полк?

— В полном боевом!

— Моральное состояние?

— Высокое!

Жариков начальственно глядит на нас.

— Ну, хлопцы, теперь я вас погоняю! У меня будет полный порядочек!

Мы смеемся. Жизнь поставила нас в новые, непривычные отношения, и с ними еще надо освоиться.

— Что будем делать завтра? — спрашиваю я.