Пальто для Валентины

Перед ноябрьскими праздниками, как тому случиться, Петр засобирался в тайгу. Сборы эти, обычно, осуществлялись не за день, не за два, а грезилось Петру таежное житье-уединение от промысла до промысла. Потому загодя, еще зрелым летом, Петр выговаривал у директора совхоза для себя отпуск на эту пору, и припасы закупал в Абане в охотничьем магазине допрежь этих дней.

Проснувшись до свету за окном, Петр радовался выпавшему отпуску и предстоящей охоте. Вчера поздним вечером скотники отделения вернулись с молодняком с летних таежных гуртов, где с самой весны он работал пастухом.

Пробудившись, Петр лежал без движения. Но руки, привычные в такое время к труду, запросили дела и их слегка начало покручивать в мышцах. И подчиняясь этому зуду, Петр взломил плечами, хрустнул телом, зашевелился.

— Петр Василич, — Валентина почуяла его пробуждение. Негромко позвала из прихожей. — Слышь, отец?

Петр не отозвался. Разомлело лежал, отдыхая душой и телом. В жарко топленой избе настойчиво держался дух стряпни. Светлый морок горницы настолько загустел этим запахом, что хоть бери его в пригоршню и выжимай, а выжмешь, ешь горячий со спелым нутром аржанец. Вчера наломался в верховой езде, нагибаясь в седле, увертываясь от хлестких сучьев и лапин, гоняясь на жеребце по березнику за блудливыми телками. И сейчас, в предверии длительного отдыха, душа праздно примеривалась к его мыслям. Виделась уже и старинная прадедовская баня на Павловском ключе, слышался скрип влажного снежка под валенками. Снега еще нет. По чернотропу белку брать рано.

— Петя? Петр Васильевич… — Валентина заглянула в проран желтых штор. — Ты не спишь?! — тронула небритые его щеки. Вчера припозднился, бриться не стал, отложил и баню на сегодня. Руки Валентины пахли житом, сдобой. Петр попридержал дыхание.

До прихода к нему Валентина неслышно и плавно управлялась по дому с раннего часа. Пробудившись, Петр видел, как в прихожей жена легко и сильно орудует осиновой лопатой, вынимая из глубины русской печи жестяные формы с готовым хлебом. Мельтешит из кухни в прихожую к столу, застеленному толстым белым рядном, прикрывает широким краем этого рядна спелый хлеб. Валентина единственная из деревенских баб, кто печет хлеб на дому. И поставу затевает всегда докучную. И тетешкает её потом, и возится с тестом с трех часов ночи, будто с дитем малым и капризным. Выпечет хлебов всегда вдосталь и себе, и учителкам даст, и медсестре. Брат ее Володя Зеленок в Зимнике живет, тоже каждый раз за хлебом на «Жигулях» приезжает. Сегодня жена пекла и сдобу к праздникам, и ее унюшливый арамат ванили тоже сочился из кухни в горницу, и особенно остро исходил сейчас от рук.

— Чо хотела? — выдохнул он.

— Слышь, Петр мой Василич, чего скажу. Вечор уж не стала тебя расстраивать. Васька-то наш, точно сдурел. Увел у Симоновича, батьки твово дочку. В Абане она у него щас. Учебу бросила. Батька твой громы мечет. Грозится ребра нашему Ваське переломать.

— Я, переломаю… — Петр не поверил в сказанное. Приподнялся на локтях. — А ты куда смотрела? Красиво получается. — Дальше он не продолжил. Но Валя поняла: о чем он. А получалось не совсем ладно. Симонович Петру родной отец. Теперь выходило, что сын Валентины, которого Петр вырастил, женится на его, Петра, единокровной сестре по отцу. Поздняя дочь Симоновича ровесница ихнему Ваське. Учится в библиотечном в Канске. Приезжала летом на каникулы. Васька из Абана дома гостил. Вот и окрутил их черт в клубе. Не Бог же? Ему такие дела не угодны. Когда успели-снюхались — о том Валентина не ведала. А сын ее, когда она узнала и стала молить его не делать беду — Петр Васильевич осерчает — сболтнул: «Захочу, Симонович сам мне ее на саночках привезет!» так все случилось. Вот стервец…

От торопкого шепотка Валентины, за досчатой крашеной перегородкой в спаленке за печкой, разомлело, захныкала Маринка, спавшая с восьмидесятилетней Матреной.

— Тише. Дом весь побудила, — угомонил он жену.

— Ну, ба-а-а, не тавкайси! Вот как дам, щас… Папка приехав?

— Спи, моя доня. Спи. Рано ешо. Приехав твой папка. Приехав. Зорюет, пока. Успеешь увидать свово папку. Дома таперича будет. — Матрена, мать Валентины, белоруска. «Колесни». И Валентину Тимофеевну Зеленкову до замужества, звали не иначе как Валя Колесень. Звал её так и Пётр.

— Ага, мамка гутарила, что папка на охоту собравси. Байкал вечор вон как бесився…

— Спи, спи, спи…

Перебранка, старой и малой, за стенкой. Дочкина забота о нем и поступок сына. Мысли о прошлом и жизнь в настоящем — все это перемешалось в Петре, спуталось в досадную тревогу. Вроде бы и радоваться надо, но опять пересекались пути не по-людски. Жизнь шла, будто по замкнутому кругу, из которого никогда не вырваться.