Озноб

Стою, привалившись к шкафу, и слушаю похоронный звон в голове. Он непрерывный и болезненный — когда температура под сорок, у себя в голове еще и не такое услышишь. Все так сразу навалилось: болезнь, небывалый мороз и отсутствие соседок… Сделаю шаг по коридору, встану и опять к шкафу привалюсь. Аспирина принял целый килограмм, а все одно — температура на градуснике ползет вверх и скоро, наверное, доберется до надписи «производство лаборатории Медлабсбыт».

А перед этим меня так распирало от, гм, страсти, что я готов был взорваться. В нижней своей части. А тут еще температура. Казалось бы, с болезнью должно отпустить, так нет! При нагревании, известное дело, все сущее под солнцем имеет свойство расширяться и даже, бывает, подниматься вверх. Вот она и поднялась. И ударила меня в голову. В результате, только закрою глаза — и сразу вижу соседок.

Эх, соседки… Я не женат, зато их у меня трое. Первая, Сима, бизнесвумен, крутая, на красном джипе ездит. По командировкам. Часто. Когда возвращается, я к ней захожу. Вторая, Лида — разведенная и с ребенком, но я его так ни разу и не видел. Она сама заходит, когда ребенка уложит спать. И третья, Снежана, самая молодая, студентка. Бывает, я к ней захожу, а бывает, она ко мне. С другими соседями в доме я не знаком. Да и есть ли они вообще?

Сейчас Сима в командировке, у Лиды ребенок заболел, а у Снежаны экзамены скоро, она вся в учебе. Длится это уже неделю, а я, если больше двух дней без общения, такую взволнованность в организме испытываю, такой подъем, что… Странное дело, ведь не подросток уже, гормональные всплески и интересные ночные видения в далеком прыщавом прошлом, но все равно: какой напор, какое непрерывное желание в теле! И соседки меня, конечно, в этом деле поддерживают. Не дают заскучать, закиснуть. Сколько себя помню, они у меня есть, соседки.

Тут в дверь позвонили. Я отвалился от шкафа и на подгибающихся ногах с трудом пересек коридор. Глянул в глазок — на темной лестнице маячит кто-то, а кто, не разобрать. Похлопав по стене, попал по выключателю. Зажегся свет, тусклый и скучный, сорокаваттный. Я открыл.

Стоит. На лестнице темно, и пялятся на меня из тьмы узкие глаза. Серый плащ, бледная оскаленная физиономия, рожки под черной банданой. Я отшатнулся, ухватившись за дверной косяк. Мелькнуло страшное видение — и пропало, а на площадке осталась дебелая бабища в грязном норковом манто, шерстяном платке и резиновых сапогах. В одной руке какие-то бумажки, в другой — широкий плоский сверток. Шагнула она вперед и говорит низким и хриплым, но вполне человеческим голосом:

— Вы не пужайтесь. Это пятьдесят четвертая квартира? Пятьдесят четвертая — не пятьдесят четвертая… хрен его знает.

— А вы кто?

— Чего это — кто? — она склоняет голову, словно разглядывая саму себя. — Почтальон, разве нет? Посылку вот принес.

Стою, обняв обеими руками дверной косяк, будто женщину.

— Какую посылку?

— Чего это — какую? Я же почтальон… посылка… — лепечет бабища… — Так далеко… трудно проникнуть сюда… меня заставили, и вот, принес… почтальон!

Какая-то странность в том, что она говорит, но я не могу врубиться какая. Пожимаю плечами, а почтальонша подступает ко мне, протягивая бумажки.

— Я не должен возвращать это обратно! Не положено, меня не пустят! — и тычет бумажки в мою слабую грудь. — Распишетесь? Нет! — Чуть приседает и оглядывается в испуге, словно высматривая кого-то на темной лестнице. — Я сам поставлю за вас крестик. Вы согласны? Я согласен. Это отличная вещь, эта посылка, в сферитах нецах и кетер острога нет, противостояния кольца возникает в обнаженном искусстве ню, но последствия этологии в два приема дня нагнетание огня неопределенности…

Короткое затемнение — и прихожу в себя, сидя в коридоре под закрытой дверью, обхватив голову руками. Холодно, как холодно! Всю жизнь я мерзну, всю жизнь меня сопровождает озноб.

Полно, да была ли почтальонша? До меня только сейчас дошло, что говорила она о себе в мужском роде. Надо прилечь и забыться, но стоит только закрыть глаза, сразу голые соседки мерещатся… Так может, никакой дикой почтальонши — привиделось? А как проверить?

Открываю глаза, и что же? Большой плоский сверток стоит, прислоненный к двери. Придется занести его в комнату.

Пока вносил, зацепил им за дверь, и кусок серой оберточной бумаги оторвался. Ой, как же мне холодно! В прихожей беру с вешалки всю одежду, какую могу взять в охапку, и, вернувшись в комнату, бросаю ее на пол рядом со свертком. На мне уже спортивные штаны, майка и шерстяная рубашка, сверху надеваю свитер. Послюнявив палец, приглаживаю оторвавшийся лоскут обертки.

На бумаге сургучный штамп и несколько чернильных. Два с латинскими буковками, а один даже с иероглифами. И пиктограмма — грустная рогатая рожица, под ней пара скрещенных косточек.